Чтение онлайн

— Да в лёгкую, братка. На самом деле мы управились за два месяца. Тебе ведь известно, что в аду время течёт несколько иначе?

— Два месяца? — изумилась.

— Остальное время ушло на восстановление.

Зар вдруг встал, пересел на мой диван и в отчаянии припал ухом к моей груди, вслушиваясь в мерное биение сердца. Я застыла в нерешительности, потом запустила пальцы в мягкую шевелюру и перебирала пряди, пока их обладатель делился ужасами, так непохожими на фантастический рассказ брата.

— Я до сих пор помню тот день, когда мы вышли… нет, не так — когда нас выплюнуло обратно в мир живых. Два столетия в аду — и вот мы на пустынном берегу, голые, дрожащие, с кожей, будто пергамент, исписанной болью. Ни силы, ни огня внутри — только гул в голове и вкус пепла на губах.

Первое время мы вообще не понимали, как дышать. Не в буквальном смысле, конечно. Но каждый вдох казался чужим: воздух был слишком мягким, слишком сладким, слишком… живым. Мы забыли, как существовать без вечного жара, без скрежета проклятых душ, без тяжести цепей, которые стали второй кожей. Арс всё время оглядывался, словно ждал удара. Я же просто смотрел на волны и пытался вспомнить, как выглядит солнце.

Мы заново учились быть людьми. Звучит смешно, да? Но это было именно так. Мы разучились делать простейшие вещи: держать чашку, не раздавив её (привычка к когтям давала о себе знать); есть не спеша, а не глотать куски, будто боясь, что отберут; спать без кошмаров, в которых плети снова рвут нам спины.

Первые месяцы мы прятались. Находили заброшенные дома, забивались в углы, как раненые звери. Любая громкая фраза на улице заставляла нас вжиматься в стены. Мы боялись людей — тех самых, которых когда-то соблазняли и губили. Теперь они казались нам непостижимо сильными, потому что умели… жить. Просто жить.

Реабилитация души — это не про молитвы и не про покаяние. Это про то, как однажды ты замечаешь, что не сжимаешься от звука детского смеха. Про то, как впервые за два века чувствуешь запах цветов и не видишь в нём намёк на тление. Про то, как смотришь в зеркало и не ждёшь, что оттуда выглянет безобразная тварь.

Зар умолк, скрестил руки у меня на боку, зарылся лицом в волосы и медленно задышал, напитываясь чем-то таким, что усмиряло.

Тёма без труда подхватил нить рассказа:

— Мы начали с малого: выстроили режим. Заставляли себя есть в одно время, спать в темноте, вставать с рассветом. Тело помнило ритм ада, и нужно было переписать его заново.

Практиковали тактильность. Приучали кожу к прикосновениям: сначала к собственной коже, потом — к шершавой ткани, к прохладе металла, к теплу чашки. Однажды Гар взял меня за руку и сказал: «Мы ещё сможем касаться кого-то, не причиняя боли».

Пересмотрели лексикон. Мы разучились говорить без яда. Пришлось учиться заново: просить, благодарить, извиняться. Первые «пожалуйста» звучали пыткой, но мы справлялись всё лучше.

Быт выстраивали по крупицам. Нашли работу — самую простую: я грузил ящики на складе, брат чинил крыши. Платили копейки, но это было наше. Мы копили на квартиру — крошечную, с окнами во двор, где росли тощие клёны. Когда впервые заперли дверь изнутри и поняли, что никто не ворвётся, не начнёт истязать, не станет смеяться над нашей слабостью — вот тогда мы впервые заплакали. По-настоящему. Не от боли, а от облегчения.

— Арс, ты заговариваешься, — Зар нехотя отодвинулся от меня и зыркнул на брата.

— Хорошо! Это я пустил нюни, Стась. Расчувствовался, как чёртов бесёнок, у которого отобрали любимую игрушку.

Зар вернулся на своё место подле Тёмки, и мне отчаянно захотелось сесть между ними и утешить каждого. Я и не представляла, через что им пришлось пройти ради этого момента.

— Затем мы задумались о карьере, — сказал Зар. — Звучит это смешно, конечно, но мы всеми силами стремились к нормальности. Я пошёл на курсы бухгалтеров — там нужны были внимательные, а у меня память демона всё ещё работала. Арс увлёкся чертежами: говорил, что в схемах видит мир таким, каким он должен быть — без трещин и крови. Мы хватались за любую возможность доказать себе: мы больше не обитатели бездны.

А потом пришло время подумать о тебе. О той, ради которой мы вырвались. Но я смотрел на свои руки — бледные, дрожащие, всё ещё помнящие, как сжимать чужие души — и понимал: нельзя. Нельзя являться к тебе такими. Ты заслуживала кого-то цельного, а мы были разбиты на тысячи осколков.

Слушая, я не сумела сдержать всхлипа и спешно спряталась от братьев за стаканом минеральной воды. Осушила его залпом. Промокнула салфеткой глаза.

— И мы продолжили собирать себя, — нарочито радостно заговорил Тёма. — По кусочкам. Через панические атаки, через ночи, когда казалось, что ад зовёт обратно. Через стыд за то, что когда-то были демонами, которых желал видеть Асмодей.

Сейчас, спустя полтора года, я могу сказать: мы живы. Не целиком, не до конца, но — живы. Мы готовим завтрак, смеёмся над глупыми шутками, боимся опоздать на работу. И каждый день — это победа. Маленькая, тихая, но наша.

— Мы репетировали эту фразу долгие месяцы, поэтому она может прозвучать неискренне...

—...Но она от чистого сердца, Стась.

И хором произнесли:

— Мы вернулись. И мы — люди.

Я вздрогнула и пожалела, что не могу просто взять и запрыгнуть на обоих, затеряться в их объятиях и залечить их раны. А потом огляделась по сторонам и решительно встала. Перелезла через колени Зара, втиснулась на сиденье между ними и обняла обоих за плечи.

— Я так скучала по вам. Словами не передать.

Мы вернулись в офис в совершенно другом настроении. Если уходила я на обед слегка деморализованная внезапностью встречи, разозлённая и недоумевающая, то поднималась на этаж едва ли не одухотворённой.

Едва двери лифта закрылись со звонком, братья, не сговариваясь, обняли меня. Тёма навалился слева, Зар — справа, и это было так тепло и правильно, что я снова захлюпала носом. Попыталась сгрести их в охапку в ответ. Потёрлась носом о Тёмкин блейзер, потом так же обслюнявила плечо Зара.

Подъём закончился слишком быстро. На табло загорелась цифра «7». Новый босс шепнул мне на ухо:

— Ты пахнешь в точности, как я запомнил: как тёмный шоколад с лепестками орхидеи, — и отстранился. Нацепил на лицо непроницаемую маску надменности, которая так ему шла, что невольно затряслись поджилки. До чего прекрасный засранец!

— А ты у нас, выходит, Арсений Станиславович Назаров? — тихо уточнила у Тёмки, когда он отстранился, чтобы блюсти дистанцию.

— В самую точку, — негромко согласился он и тайком погладил меня по бедру, пока шли по узкому коридору. — Главный инженер и заместитель этого напыщенного индюка.

— С замом я явно погорячился, — обернулся лишь на секунду Зар, стрельнул по нам глазами — с завистью, как мне показалось, — и свернул в сторону своей приёмной.

А мы с Тёмкой дошли до моей комнатушки и одновременно застыли на пороге.

— Зайдёшь? — спросила с надеждой.

— С превеликим удовольствием, только Гар меня проклянёт. Мы пообещали друг другу, что на первых порах не будем на тебя давить.

Не удержалась и почти невесомо погладила пальчиками его руку от запястья к локтю, приподнимая короткие тёмные волоски.