Чтение онлайн

Ну что ж, пусть ищут мой почерк! Пусть ломают себе головы и опрашивают сотни соседей на мили вокруг в поисках мотива, выявляют потенциальных и реальных врагов жертв, устанавливают, кто же это все подобное мог совершить. Пусть себе ищут. Генри Петерс обладает почерком, недоступным их пониманию.

Последний свой удар я нанес 18-го декабря, через две недели после того, как начал всю эту кампанию, повергнувшую город в состояние паники.

Но прежде, 17-го, я сел отобедать с миссис Петерс.

Блюда подавал я сам. Обычно вклад миссис Петерс в наши вечерние ритуалы заканчивался приготовлением пищи, если, конечно, это можно было так назвать. Но в остальном все заботы ложились на меня. Я подал суп, потом рыбу и, наконец, горячий крем. Расправившись с каждым блюдом, она протягивала мне тарелку из-под газеты, которую держала в руках. Покончив же с газетой, она попросту швырнула ее на пол.

— Ну? — спросила она, отправляя в рот последнюю ложечку с кремом.

— Что «ну», Рита?

— Что сегодня случилось?

— Сегодня? Да так, все как обычно. Ничего особенного. Старая миссис Кэнфилд из музыкального магазина считает, что у нее в носу опухоль.

— Она у нее там с самого рождения.

«О Боже!» — подумал я. В юности мне всегда казалось, что у нее такое чудесное чувство юмора. Мне стыдно за свою юность.

— Что еще? — спросила она.

— Ничего.

Миссис Петерс откинулась на спинку стула и с любопытством посмотрела на меня.

— Миссис Кэнфилд, миссис Кэнфилд… знаешь, я бы ей сделала вот так, — она провела пальцем себе по горлу. Но потом поступил тревожный сигнал: она улыбнулась. — А кстати, сколько лет этой миссис Кэнфилд?

Я никогда не ошибался в интонациях ее голоса. На сей раз в нем слышалась хитрость, грязное подозрение. Я решил не отвечать сразу, ибо уже почувствовал подступ застарелой болезни — першение в горле. Но в конце концов все же ответил:

— Миссис Кэнфилд… на мой взгляд… ей лет семьдесят. Она уже… бабка… причем неоднократно. — Мой слабенький голос (я согласен, он действительнослабенький) сейчас звучал почти по-мальчишески, но это из-за першения в горле, с которым я ничего не мог поделать.

Но могла ли она знать, как першит у меня в сердце от ненависти к ней? Она никогда не догадывалась даже о моих более явных эмоциях; ей доставало ума Докопаться только до самых зачатков моих мыслей. Про себя она называла это моей «канализацией»,ошибочно путая это с моим тайным интересом к нечистотам. Впрочем, она всегда представляла определенную опасность для моих тайных мыслей, хотя неизменно оставалась слепа в отношении тех фактов моей биографии, которые попросту бросались в глаза. И потому никогда не догадывалась, как сильно я ее ненавижу.

Она продолжала:

— Так что же? Для тебя нет слишком старых женщин, не так ли, Кролик? Я подмечала, какие взгляды ты бросаешь на знакомых мне бабушек.

— Рита, прошу тебя…

— Ха!

Она отвалилась от стола. Мне-всегда было нелегко скрыть свое отвращение по поводу этой в высшей степени неженственной манеры поведения за столом — когда она буквально отваливается от него, издавая немыслимые звуки визжащим под ней стулом. Впрочем, ее манеры не всегда были такими, столь подчеркнуто резкими. Мне даже вспомнилось, сколь женственна она была в годы своей безмятежной юности. Что же так изменило ее? Что превратило ее в женщино-мужчину?

— Кофе, — проговорила она и приложила к губам два пальца, явно готовясь громко рыгнуть.

— Все готово.

Я поднялся из-за стола и побрел на кухню.

Я умышленно привел этот разговор за обеденным столом, чтобы вы представили, какого усилия воли мне стоило сдержаться и не убить ее в тот же вечер. Она заслуживала того, чтобы умереть сразу на месте, вы согласны? Что ж, в таком случае вы более импульсивны, нежели я. Как я уже упоминал, я человек достаточно педантичный, так что убивать ее в тот вечер не стал. Признаю, такое желание у меня возникало. Две синие чашки на двух синих блюдцах словно поджидали меня. Я наполнил их дымящимся кофе. На верхней полке кухонного шкафа, в потайном месте покоилась пробирка… мне стоило лишь дотянуться до нее. Но я стряхнул с себя это оцепенение и лишь сжал зубы. Благоразумие… благоразумие!Я решил не нарушать своих планов подобными безрассудными выходками, а потому предложил ей совершенно неотравленный, крепкий, горячий, дымящийся кофе. Она выпила его, осталась довольна и снова углубилась в газету. И лишь утром следующего дня я решил приступить к осуществлению своего плана.

Как обычно позавтракал я рано и в полном одиночестве. После этого, также по традиции, сделал необходимые заготовки для завтрака Риты: жидкое тесто для вафель, хлеб для тостов и столовая ложка джема. Потом заправил кофейник и поставил его на газовую плиту. Когда она поднимется в свое обычное время и проковыляет на кухню, все, что от нее потребуется, это лишь давить на кнопки и поворачивать рычажки. В этом заключался ее личный вклад в утреннюю работу по дому.

Затем аккуратно, очень аккуратно я снял колпачок с молочной бутылки, капнул в нее три прозрачные как слеза капли из пробирки, после чего столь же осторожно установил колпачок на прежнее место. Дело в том, что Рита за завтраком всегда выпивала стакан, молока и чашку кофе. По ее словам, это очень полезно для пищеварения. Пожалуй, так оно и есть, поскольку какими бы болезнями она ни страдала, несварение желудка в этот список не входило. Окончив свои манипуляции с бутылкой, я вышел из дому и отправился на работу.

Было девять часов утра.

В 12.07 я снова пришел домой — это было обычное обеденное время. Как всегда под мышкой я держал свертки с бакалейными товарами — я люблю побаловать себя за обедом. Любой наблюдательный сосед мог отметить, что я ежедневно повторяю в мелочах одни и те же действия. Поднявшись по лестнице на три пролета до своей лестничной площадки, я вставил ключ в замочную скважину, отпер дверь, прошел в квартиру и увидел ее. Прежде чем присмотреться получше, я снова притворил за собой дверь. Она лежала, откинувшись навзничь, рядом со столом. Видимо падая, она уцепилась рукой за скатерть, которая укрыла все ее тело вплоть до самой шеи. На полу валялись осколки столовой посуды. Хорошо. Очень хорошо.

Я опустил свои свертки на пол, придав им такой вид, словно выронил их из рук при виде ужасного зрелища, представшего передо мной, когда я пришел на обед домой. Затем прошел на кухню и вылил в раковину содержимое пробирки, спрятанной на верхней полке шкафа для посуды. (Помню, я еще подумал тогда, что жидкость убьет немало маленьких рыбок, прежде чем окончательно растворится в безбрежных просторах океана.) После этого я бросил в топку все пробирки, банки, колбы и прочий инвентарь. Наконец я сделал семь шагов в сторону телефона, набрал номер коммутатора и, услышав, как обычный бездушный женский голос прогнусавил: «Слю-ушаю вас», вежливо проговорил:

— Соедините меня с полицией.

Потом они приехали и приступили к выполнению своих обязанностей. Обыскали каждый уголок, задали массу вопросов, зафиксировали данные на соседей, сделали массу фотоснимков, всяческих замеров и в качестве завершающего шага, призванного подчеркнуть их максимальную эффективность, вынесли из квартиры тело покойной. Я сидел в маленькой гостиной, притулившись в углу дивана и прижав к носу платок.

На все вопросы, на все их бесчисленные и абсолютно бессмысленные вопросы я лишь кивал. Разумеется, я пребывал в состоянии горя и отчаяния. Таким я для допроса абсолютно не годился. Двое полицейских переглянулись, потом почти синхронно покачали головами, выражая свое соболезнование. «Давай-ка лучше оставим беднягу одного…»,казалось, говорили их жесты. Все это я заметил, искоса поглядывая на них поверх своего платка.