Чтение онлайн

На вопрос, отрицающий его присутствие, Лукас был не способен ответить. Он обнял ее, прижал к груди, впав в отчаяние от того, что потерял любовь своей матери и стал для нее чужим.

Элен высвободилась с удивившей его силой, она обхватила руками голову Лукаса и внимательно ощупывала ее взглядом. Лицо ее вдруг прояснилось, словно она вновь нашла его.

— Мальчик мой, ты здесь, милый! — громко прошептала она. — Он не сделал тебе ничего плохого?

— Мама, о ком ты говоришь?

— Не обращай внимания… он где-то здесь… это чудовище… я не хочу, чтобы он причинил тебе зло… я так тебя люблю…

Она прижалась к нему, не осознавая, что заставляет его страдать своим поведением и бессвязными словами.

Обескураженный, он взглянул на отца, который с состраданием смотрел на них.

— Вы можете уехать, — уступил он.

Но тут Элен встала, поочередно глядя на обоих мужчин.

— Нет, я не уеду, пока мой сын будет здесь!

Ее удивительно ясный и решительный голос поразил их, как и проблеск ее здравомыслия.

— Лукас, поклянись не отправлять меня против моей воли.

Мужчины недоуменно переглянулись. Элен притянула к себе лицо сына.

— Поклянись, милый…

— Клянусь…

Она нежно улыбнулась ему и по-матерински поправила прядку, упавшую на лоб сына.

— Спасибо.

Отвернувшись, она направилась к окну, по дороге слегка задев Марка.

— Пардон, месье, — рассеянно извинилась она.

С порога на них смотрела Мари.

Встретив ее взгляд, Лукас уцепился за него, как тонущий за спасательный круг, и быстро вышел. В коридоре он обнял жену и прижал к себе.

— Как же ты нужна мне, — с напряжением в голосе прошептал он.

Мальчонке, сидевшему перед Ангусом, явно стоило большого труда оставаться на месте — его руки, ноги, голова, туловище находились в постоянном движении. Кевину не было еще и четырнадцати. Глаза его рыскали из-под шапки русых, давно не знавших расчески волос. Он жадно посмотрел на сигарету, которую прикуривал жандарм.

Подозреваемый в воровстве в вечер свадьбы, он уже час отрицал свою виновность, и Ангус, уставший от ощущения, что перед ним не человеческое существо, а дикий хищный зверек, посчитал нужным покончить с допросом, тем более что алиби мальчишки оказалось гораздо интереснее, чем вынужденное признание.

— Броди, передаю его вам! — крикнул Ангус.

Жандарм только что увидел входящих Мари и Лукаса и не отказал себе в удовольствии доложить им, о чем рассказал молодой Кевин…

Замыслив воровство, подросток воспользовался суматохой, вызванной свадебным торжеством у Салливанов, что давало возможность стибрить что-нибудь в замке. Его едва не застукали, и он вынужден был спрятаться в одной из служебных комнат, куда, к большому невезению, почти сразу вошла ее хозяйка — Дора.

Злоумышленнику пришлось ждать почти два часа, затаившись, словно крыса, пока экономка готовила себе настойку, потом разделась, легла, долго ворочалась в постели и наконец уснула. Лишь утром, часа в три, он смог улизнуть.

Напрашивался вывод: Дора не убивала Алису, и теперь она должна была сказать им, почему себя оговорила.

Она лежала на койке спиной к вошедшим и даже не отозвалась на осторожный оклик Ангуса.

Войдя в камеру, он чуть было не споткнулся о поднос с почти нетронутой едой, стоявший на полу. Он потряс спящую за плечо, и та сразу свалилась на пол. Все трое изумленно вскрикнули: на искаженном, синюшном, как от удушья, лице таращились два безжизненных глаза.

Ярость, печаль и сознание вины от того, что не уследил за Дорой, владели Ангусом, который, как медведь в клетке, кружил по маленькой комнате со стеклом без амальгамы, откуда они с Мари наблюдали, как Лукас допрашивает Келли.

Рыдания спазмами сотрясали молодую женщину. Она только что узнала о самоубийстве матери и ее невиновности в преступлении, за которое она так сильно ее упрекала. Горе ее усугублялось при воспоминании об оскорблениях, которыми она осыпала мать во время ареста; это были последние слова, услышанные Дорой, и никогда уже Келли не сможет попросить у нее прощения. Она ненавидела себя за то, что не догадалась раньше о самопожертвовании матери. Почему же та не открыла ей правду о ее отце? Они бы вместе защищались с самого начала, и все, возможно, было бы по-другому…

Слишком потрясенный смертью Доры, Ангус больше не мог вынести пассивности Лукаса, который только слушал молодую женщину. Он ворвался в комнату для допросов и сразу набросился на Келли. Будет ли она теперь обвинять свою мать во всех грехах, раз сама обо всем молчала?

Досталось и Лукасу.

— Чего ради выслушивать это подлое существо, чудовище, способное уничтожить собственную мать, способное убить любящую женщину и, уже мертвой, засунуть ей в горло камень вроде этого?

Красный от ярости, он положил перед Келли огам, помеченный буквой «J». Та подняла на Ангуса такие опустошенные глаза, что видно было: она совсем не понимает, о чем он говорит.

— При вскрытии, — нанес ей удар жандарм, — пришлось разрезать гортань Алисы, чтобы извлечь камень!

Глаза Келли, округлившись от ужаса, закатились. Тело ее содрогнулось, и она без чувств рухнула на руки Лукаса.

Фрэнк осознал, что его трясет от ярости.

Но почему вместо Алисы не подохла эта девка? Приезд ее всем испортил жизнь! А то, что произошло у нотариуса, было для него похлеще, чем удар хлыстом, как, впрочем, и для остальных членов семьи.

— Салливаны идут ко дну! — бушевал он перед Вивиан, которая сочувственно слушала его.

Вскрытие завещания Алисы не только выявило ориентацию его сестры, но превратилось в настоящее сведение счетов. И в присутствии трех полицейских к тому же!

Алиса, не удовлетворившись тем, что завещала половину своего состояния Келли, своей тайной любовнице, на нескольких страницах перечислила все претензии к собственной семье. Она упрекала Эдварда в том, что тот был никчемным отцом и против ее желания выдал ее замуж за глупого и грубого мужчину. Обвиняла она и свою бабушку Луизу в том, что после развода родителей, они с братом никогда не могли видеться с матерью. На Фрэнка же она напала за его цинизм и неблагодарность по отношению к ней, потому что, когда он был ребенком, она заменяла ему мать…

Только Жилль имела право на некоторые смягчающие обстоятельства, но Алиса все-таки лишила свою дочь половины наследства. Фрэнк на чем свет клял Келли, которая побледнела и, сохранив хладнокровие, выслушала отказ по завещанию и тут же молча вышла, не дождавшись окончания процедуры.

И в довершение всего — совершенно непостижимая реакция его отца! — Эдвард стал противоречить Луизе, когда та сказала, что это завещание нужно оспорить. Он даже встал на защиту Алисы, настаивая, чтобы уважали ее волю — Келли имеет право носить фамилию Салливанов. У него прямо мания какая-то — признавать всех бастардов! Он решительно впал в детство после того несчастного случая, что произошел несколько месяцев тому назад…