Чтение онлайн

Так, в ходе Петровских реформ (оправданных лишь отчасти: их полезная материальная сторона не требовала такой духовной цены) дух апостасии проникает и в Россию, зарождая двойственность уже в ней самой. Разрыв между все более «прогрессивной» интеллигенцией и «отсталым» крестьянским (христианским) народом ведет к нарушению гармонии и, в конечном счете — к хаосу революции. То, что ее финансировали и поощряли западные еврейские и масонские круги, — печатно признают они сами. Мне уже доводилось публиковать доказательства этому ("Наш современник", 1991, с. 12), как и тому, почему именно эти структуры можно считать движущими силами мировой апостасии, творящими ту самую "тайну беззакония" ("Политика", 1991, с. 16; "Вестник Германской епархии", 1992, с. 2–3). Но наша революция была бы невозможна без духовной болезни в нас самих, которая коренилась в отходе ведущих слоев российского общества от идеала Святой Руси.

То, что происходило в России в последовавшие десятилетия, Бердяев проницательно назвал "малым апокалипсисом", то есть как бы его репетицией. Нынешнее Смутное время в России есть завершение этого общемирового кризиса XX в., который, похоже, затянулся именно из-за сопротивления ему в России — в той части человечества, которая первой приняла на себя небывало открытый удар сатанинского наступления.

Причем Запад продолжал свое участие и в этой репетиции: изначально поддерживая коммунистический режим, когда тот носил явно антихристианские и антирусские черты, — и сменив милость на гнев (после Второй мировой войны), как только в России обозначились признаки религиозного и национального восстановления (начался период "холодной войны"). А в годы перестройки "сильные мира сего" удесятерили свое давление на СССР всеми средствами, чтобы "толкнуть падающего" в нужную им сторону; то есть, чтобы поддержать там "своих людей" и не допустить русского возрождения. Их нынешний успех объясняется тем, что и на духовном уровне легче разрушать, чем созидать…

Но особенность России проявилась и в том, что на русской почве у коммунизма — вопреки ожиданиям "сильных мира сего" — проявился неожиданный консервирующий аспект: став генеральной репетицией апокалипсиса, коммунизм в то же время, ценою небывалых жертв, удержал Россию от того общемирового пути к апокалипсису большому, на которую ее толкал Февраль. Ничто в мире не бессмысленно: не могли быть бессмысленными и небывалые страдания России и кровь ее Новомучеников. За кулисами видимой истории кроется тайна, из которой нам доступно ощутить лишь то, что Господь все это время сохранял для России и мира последний шанс.

Он отчетливо виден в явлении иконы Державной Божией Матери в царской вотчине Коломенское в день отречения Николая II: держа в руках царские регалии, Божья Матерь как бы обозначила перенятие на себя царственной миссии Удерживающего на это катастрофическое время… В это же время на другом конце Европы — точно в период между Февралем и Октябрем — ежемесячно происходят явления Божией Матери в Фатиме с призывом к Западу молиться об «обращении» России. Архимандрит Константин (Зайцев) логично связывал оба эти явления воедино, отмечая, что даже западная Церковь не вняла смыслу фатимского призыва, истолковав его как необходимость подчинения России Римскому папе, — а не как возвращение России на свой исторический путь [20]…

Все это, однако, наводит на мысль, что несмотря на усиление процесса апостасии в XX в., - еще не исполнилась какая-то тайна, связанная с Россией. Ведь если России было суждено погибнуть, а вместе с ней и всему миру (ибо Россия — Удерживающий), то логично предположить, что это наступило бы сразу после Первой мировой войны и революции. Этого не произошло. И, хочется верить, что не стал бы Господь так долго — три четверти века! — попускать силам зла мучить Россию напрасно, лишь затягивая ее агонию. Видимо, Он еще надеется на нас, для чего-то мы еще нужны.

Более того: читая воспоминания о нашей революции, трудно отделаться от ощущения, что эта трагедия во многом похожа на промыслительную, превентивную: ведь Россия была далеко не самой «прогнившей» частью мира. И даже совсем наоборот: она была наиболее многообещающей в перспективе экономического и культурного развития, наиболее честной в сфере международной политики. На первый взгляд, именно эта русская честность (основная черта последнего Государя) — оказалась политически проигрышной в сравнении с бесстыдным нахрапом враждебных сил. Но, может быть, не на политическом уровне надо здесь оценивать результат, и, может быть, он заключается вовсе не в политическом поражении? Быть может, это был действительно последний «хирургический» шанс на спасение нашего русского призвания — вместо присоединения к апостасийной "общечеловеческой семье" уже в феврале 1917-го?.. Так, и татаро-монгольское иго было подобной катастрофой, однако — предотвратившей «латинизацию» ослабевшей от междоусобиц Руси и лишь сплотившей ее в выполнении своей миссии… Так что и нынешний переходный период еще может обернуться для нас — с Божьей помощью — чем-то иным. Хотя, видимо, и ненадолго — если вспомнить предсказания наших святых…

На этом фоне можно дать украинскому сепаратизму и такую оценку: это апостасийное явление, дальнейший серьезный шаг в давнем наступлении Запада на славянство, отрыв от него еще одной огромной территории. Если нынешнее отделение Украины окончательно, то от России оторвали ее древнюю столицу, прервали этим непосредственную связь (через Киев) с Константинополем, окончательно сделав Москву Третьим Римом… Правда, этот отрыв стал возможен не только под давлением Запада, но и вследствие политического честолюбия и комплекса культурной неполноценности украинской интеллигенции: украинская культура есть в основе культура русская, и забыть это можно только абсолютизацией своей провинциальности. Это промыслительно отразилось и в самоназвании: Украина — «окраина», а главный смысл тут в провинциальности духовной: в отказе Малороссии от общерусской ответственности за судьбу мира. Но не от территориальных размеров России зависит ее миссия…

Справедливости ради следует заметить, что и у великороссов имеется подобное течение духовного провинциализма: великорусский изоляционизм. Грешит этим уклоном и евразийство. Оно возникло отчасти уже в XIX в. как отталкивание от «мещанского» (апостасийного) Запада и приобрело законченную форму в XX в. — на фоне вопиющего политического предательства России Западом. Правда евразийства — в отрицании духовной ложности Петровских реформ, в стремлении сбросить "иго западного рационализма". Но ущербность евразийства заключается в нечувствии российской миссии Удерживающего во всемирном масштабе. Евразийство тоже отказывается от причастности к стержню истории, отходит от христианского понимания судеб мира — в географическое толкование российского призвания. Ныне оно переживает в России ренессанс с языческими чертами, встречается и натуралистическое толкование явления России. Но как жалко выглядит какая-нибудь теория о "пассионарных толчках из космоса" — по сравнению с предельной логичностью, духовной глубиной и уважением свободы человека в христианской историософии…

Смысл истории связан с развитием христианских народов, то есть с европейской цивилизацией (хотя зависит не только от них, но и от антихристианских сил). Поэтому нам не уйти от Европы, но нам надо ее осознать во всем спектре апостасийной трагичности, как и свое место в ней. В России в течение тысячелетия развивался полюс «должного» европейской цивизизации; в этом смысле можно истолковать и выражение Достоевского, что русский — «всечеловек»; и парадоксальные слова Аксакова, что "русский народ не есть народ; это человечество; народом он является оттого, что обставлен народами с исключительно народным смыслом, и человечество является в нем поэтому народностью" [21]. Поэтому при всей претензии евразийства на «всечеловечность» — оно скорее похоже на попытку бегства от российского духовного призвания. Ибо всечеловечность — не расплывчато-аморфное стремление объять необъятное; она обостренно-конкретна в стремлении понять историю в ее главной точке развития, имеющей смысл для всех. Западная же Европа пошла по пути отхода от «должного» в рамках этой же цивилизации, — поддавшись воздействию антихристианских сил истории.

Именно сейчас намного отчетливее виден в мире процесс объединения этих сил, о котором писал архимандрит Константин как об эсхатологическим признаке последних времен: "объединение всех носителей апостасийного начала, от католицизма до коммунизма, на предмет встречи Антихриста" [22]. Мы слышим торжественные речи о "Новом мировом порядке" по космополитичному американскому образцу, который советолог Фукуяма символично (и даже не понимая этого — в чем еще одна грань получившейся символики) назвал "концом истории". Мы видим, что этот "Новый мировой порядок" обрастает инструментами политического и военного воздействия под эгидой ООН ("в наши дни ООН, как и ЮНЕСКО, почти полностью составлены из масонов разных стран" [23], - гордо сообщал в 1960-е гг. масонский источник). Бросается в глаза столь откровенное проявление материального могущества еврейства, как "превентивная война" американскими руками против Ирака (признает "Новое русское слово" [24]) — при оплате всем миром расходов на эту войну…

И главное — мы видим, что нынешнее правительство России безоговорочно поддерживает все эти меры и участвует в этом процессе, имея перед глазами тот же апостасийный идеал потребительского «конечного» общества. То есть налицо объединение сил, противостоящих Православию. (Не забудем тут и антисербскую кампанию мировых средств информации — еще один бой на этом фронте, который идет давно: Запад замолчал геноцид католиков-усташей над православными сербами в годы второй мировой войны, было убито полмиллиона человек — ярчайшее проявление мистической ненависти к Православию…). Но прежде всего эти силы стремятся не допустить возрождения России. Неважно, сознают они при этом эсхатологический смысл своих действий — или "не ведают, что творят". Гораздо важнее и печальнее, что люди в России, выросшие в изоляции от подлинного знания о мире, всего этого в большинстве тоже не осознают, в том числе и своей ответственности…