Чтение онлайн

Алла закончила рисовать. Хохоча, побежала к маме, упала ей на колени. Та сидела за деревянным столом и болтала с моими родителями. Через пару мгновений Воронцова потянулась к сумке и протянула дочери то, что она недолго клянчила.

Счастливая Алла вприпрыжку вернулась ко мне и своим классикам. В руке она сжимала красную помаду. Открутив колпачок, Алла посмотрела на меня, потом на пустую клетку классиков, опустила руку и нарисовала символ – красный кружок со знаком плюс внутри.

– Что это? – спросила я, чувствуя, как у меня кружится голова, причем не только во сне.

Игриво мотая двумя хвостиками, она ответила:

– Будущее, Кирочка… это будущее…

Я собиралась спросить что-то еще, но мама Аллы подошла к нам с фотоаппаратом и сделала снимок. Успев отвернуться, я замерла, но вспышка все равно меня ослепила, и я распахнула глаза.

Солнце.

Это было солнце, что рвалось сквозь жалюзи.

Скатившись с кровати, поняла, что испытываю симптомы как после укачивания. Однажды меня точно так же укачало на прогулочном теплоходике по Волге.

– Эти штуки нужно продавать с предупреждением «осторожно, сны!», – стянула я с глаз повязку, в которой уснула. – Не крапива, а дурман-трава какая-то.

Встав на ноги, покачиваясь, я подошла к столу на пробковой доске, возле которого висело детское фото с площадки. Теперь оно выглядело живым и понятным. Я рассмотрела подранные джинсы Макса и тюбик помады в руке Аллы, чего раньше не замечала.

– Будущее, Алла. Ты знала уже тогда, что будет дальше. Спустя восемь лет… в будущем.

Виновато ли снотворное Роксаны или повязка из крапивы, сплетенная Аллой, но я решила, что хватит с меня этих кошмаров и отходняков. Сдернув повязку через голову, запихнула ее поглубже в чемодан.

– Кирочка! – остановилась на лужайке возле меня Воронцова. Она бежала на месте, сопровождаемая тренером. – Как дела, Кирочка? Скажи, Максимка тебе не звонил?

Я мотала головой.

– Отец с ног сбился в поисках. Ну что за ребенок! Брал бы пример с Аллочки… радость моя.

– Я пойду… – бросила я взгляд на перевязанную бечевкой стопку книг, которые мне посоветовала почитать Алла, понимая, что я отстаю по девятнадцати предметам из двадцати.

К счастью, умение любоваться природой на уроке эстетики и красоты мне удавалось. Я даже сочинила сама несколько хокку:

– Какая ты прилежная ученица, как моя доченька. Но отдыхать тоже нужно. Яна! Яна! Где Яна? – кричала она в микрофон гарнитуры, вращая головой по сторонам. – Алло, алло… Яна, организуй для детей кинотеатр. У нас дома. И пусть Алла с Кирочкой позовут друзей из школы. Ну вот и славно!

Воронцова перевела взгляд на меня, пока слушала уточняющие вопросы Яны.

– Яна спрашивает, – озвучивала она мне слова помощницы, – ты уже выбрала картину в дар? Какую тебе отправить?

– Ой, я не выбрала. Нам некуда вешать, квартира не та.

– Квартира не та, – повторила в микрофон Воронцова. – Яна спрашивает, какую надо.

– Ничего не надо! – покраснела я, представив, что Янка сначала купит квартиру, в которой потом я повешу десятиметровое полотно. – Пусть Яна выберет на свой вкус, – добавила я, желая завершить неловкий разговор побыстрее.

– Кирочка просит, чтобы ты выбрала для нее сама.

Воронцова сняла гарнитуру, передавая ее тренеру, и, подвинув теннисный напульсник, посчитала ритм сердечного стука.

После ужина мы с Аллой отправились к пристройке хозяйского дома. Я знала, что там располагаются спортзал, бассейн, кинотеатр, но раньше никогда сюда не заходила.

Оказавшись внутри, я решила, что этот атриум парка аттракционов возвел тот, кто сам последний раз катался на каруселях в позапрошлом веке. Боязно было прикасаться к музыкальным качалкам, похожим на музейные сокровища или реквизит ужастика.

Но так как ужастика мне и так хватало, я отправилась изучать шесть стоящих в ряд машинок для попкорна, пробираясь между торчащих клумб из сахарной ваты, сложенной бутонами, и замороженных стаканчиков льда, политых клубничной глазурью.

Всюду на столах стояли сладости: кульки с орешками, политыми шоколадом и посыпанными кунжутом, клубника в кокосовой стружке, фруктовые вазы с ажурно вырезанными ломтиками папайи, ананаса, дыни и арбуза. Все они были в форме цветов, листьев или птиц. Чуть дальше расположились подносы с канапе из сыров и мясных нарезок прямо на брускеттах.

– Не желаете горгонзолу? – предложил официант, с поклоном протягивая тяжелый серебряный поднос.

– Козой пахнет… – заткнула я пальцами нос.

– Это сыр, мадам.

– Не нужно. Мне бутылку воды. С крышкой! Пожалуйста.

– Один момент! – удалился официант.

– Теперь это твой новый фетиш?

Костя стоял с огромным разноцветным ведром попкорна, литров на пять. Моей бабушке такое ведерко совершенно точно пригодилось бы в саду – высадить в нем по весне анютины глазки.

Главное… не герань.

– Не болит? – кивнула я на его перетянутые пластырями пальцы.

Я пришла на ночную вечеринку с одноклассниками в легинсах и толстовке, но Костя был одет так, словно идет на собеседование. Только галстук не был завязан: свободно свисал из-под его распахнутого воротника.

– Боль люди причиняют себе сами, Кира.

Нас с Костей разделяла попкорн-машина. Кукурузные семена подрагивали, шепча, переваливались за бортик. Пахло маслом и ванильным сахаром. Сахар поднимался вверх и оседал на моих щеках.

Кукурузные шарики шептали громче, чем слышалось наше с Костей дыхание.

– Максим, – вздохнул Костя, – я не уверен… что он полный кретин.

– А какой? Половинчатый?

– Он пытался мне что-то сказать.

– Да, мне тоже.

– Что именно? – вытянув руку, он провел пальцем по моей щеке, стирая сахар.

Мы так низко наклонились над сладким попкорном, что оба запорошились сахарной пыльцой.

– «Не верь ей». Он сказал «не верь ей». Но кому и почему? Яне, Алле, Роксане, Воронцовой…