Чтение онлайн

— Англией правило целых три Эдуарда, — сказал он мне потом. — И она точно не знает, кто из них владел ожерельем. А ты, мама? Мне очень хотелось бы узнать… Я слышал, один Эдуард, «Черный Принц», был славным воином, почти таким же, как мой отец, только, конечно, менее великим. Он прославился в битвах при Креси и Пуатье, но разве могут его победы сравниться с отцовской при Азенкуре! Он же не завоевал после этого всю Францию, как мой отец, правда? Хотя тоже прославился. Другой Эдуард, Первый, он из династии Плантагенетов, вел войну с Шотландией и присоединил Уэльс.

Мое сердце дрогнуло. Родина моего любимого Оуэна… А Генрих продолжал рассказывать:

— Но вот об одном Эдуарде II мне почти ничего не говорили. Спрашиваю, не очень охотно отвечают: узнаешь, когда подрастешь. А мне хочется сейчас. Почему они не говорят? Может быть, ты ответишь мне? Может, он оказался слабым, боялся воевать?

Я сказала, что в монастыре Пуасси, где меня обучали истории, мало сообщали об английских королях, больше о королях Франции, и потому я, к сожалению, не могу удовлетворить его любопытство.

Я только позднее узнала о жизни Эдуарда II. Он был разбит шотландцами, лишен короны и убит. О его страшном и мучительном конце я вспомнила и подумала, что скорее всего ожерелье принадлежало именно этому несчастному монарху, нуждавшемуся лишь в мужской любви, и, может, отчасти по этой причине свергнутому с трона. Мне хотелось, чтобы мой сын как можно дольше не знал о его судьбе, а лучше, если о ней вообще не узнает.

Рождество проходило мирно и весело. Дети играли в прятки и в жмурки, а когда появился Джек Тревейл со своими фиглярами, забав стало еще больше.

Я обратила внимание, что даже во время игр сверстники видели Генриха, не осмеливаясь держаться с ним на равных, хотя все они происходили из самых знатных семей. Правда, постепенно, к моему удовольствию, мальчики забыли об этих различиях, и я потом сказала Оуэну, что больше всего меня порадовало, что мой ребенок хотя бы ненадолго перестал чувствовать себя королем, мог естественно и непринужденно наслаждаться праздником.

Нередко в эти незабываемые дни мне приходила в голову нелепая, но такая приятная мысль: мы, Оуэн и я, и самые близкие наши друзья, выхватываем моего Генриха из резвящейся ребячьей толпы и мчимся с ним прочь из этого дворца, туда, где заживем как обыкновенные люди, которых мало касаются государственные дела, дворцовые интриги.

Я пребывала тогда в состоянии безмятежности, душу покинуло ощущение опасности, что сделало меня беспечной. И причиной тому — общее рождественское настроение, радость от долгого общения с сыном, блаженный покой души и тела.

Праздник шел своим чередом, и лишь непредвиденная случайность могла бы напомнить мне о необходимости соблюдать осторожность, о том, что множество глаз постоянно наблюдают за мной. И оплошность не заставила долго ждать.

В один из рождественских вечеров, когда детей уже отправили спать, в главном зале дворца продолжались танцы. Я сидела, глядя на танцующих, но не испытывала особого желания включиться в их веселье. Оуэн, как хранитель гардероба, скромный служитель, один из стражей королевы, находился на почтительном расстоянии от меня.

Музыканты играли без устали, в зале стоял шум от смеха и болтовни: мы с Оуэном время от времени встречались взглядами и передавали немые любовные послания друг другу.

Несколько молодых придворных придумали шуточное состязание: кто подпрыгнет как можно выше и в воздухе как можно большее число раз перекрутится.

Мне понравилась затея, я захлопала в ладоши и предложила:

— Давайте определим победителя и наградим его!

— Пусть ваша милость будет судьей! — крикнул кто-то.

— Что же, почему бы и нет?

Все проворно подошли к месту, где я сидела, состязания начались. Мужчины прыгали и крутились в воздухе, остальные считали количество оборотов, определяли высоту прыжков. Стоял невозможный шум. Я тоже пыталась разобраться, кто же проделывает все это лучше остальных.

Танцевальный турнир шел уже к концу, когда один из участников крикнул:

— А что ты, Оуэн Тюдор, не хочешь показать свое умение?

— Я не танцор, — отвечал тот.

Это правда. Я видела, как трогательно неловок и нерешителен он в танцах, и это вызывало у меня еще большую нежность к нему. Да, он не Глостер. Господи, как часто я вспоминаю этого человека! С полным правом его можно назвать прекрасным танцором. Зато в бою, я была уверена, и во многих других, чисто мужских делах Глостеру с моим Тюдором не сравниться.

Оуэн продолжал отнекиваться, на него продолжали наседать.

— Иди же! — кричали ему. — Не будь трусом! Покажи перед королевой, на что способен!

Он стоял, немного смущенный, не зная, как поступить.

Я ободряюще улыбнулась и сказала:

— Ведь это всего лишь забава. Послушайтесь их.

Музыканты вновь заиграли, ему, бедняге, ничего не оставалось, как подчиниться. Довольно неуклюже сделал он несколько пируэтов, потом подпрыгнул — раз, другой, стараясь при этом крутнуться в воздухе.

— Выше, выше! — подбадривали его.

Он прыгнул как можно выше, не удержал равновесия и свалился прямо мне на колени.

Я невольно протянула руки и прижала его к себе на несколько секунд, но многим показалось, как мне потом стало известно, что наше случайное объятие длилось дольше, чем было необходимо при такой ситуации.

Наступила внезапная тишина, музыканты перестали играть. Все вокруг словно прислушивались к чему-то, что должно неминуемо случиться.

Мне же стало… приятно и весело. Я услышала собственный смех.

— Миледи… — пробормотал Оуэн в крайнем смущении.

Он уже стоял передо мной.

— Не думаю, чтобы вы могли рассчитывать на первое место в этом состязании, — сказала я со смехом.

— Простите меня, миледи, — проговорил он, красный от танцев и от конфуза.

— Вашей вины тут нет, — отвечала я. — Вы честно отказывались от турнира. Винить следует лишь тех, кто заставлял вас, и меня в том числе… Давайте продолжим, друзья. Ведь мы еще не определили победителя.

Я махнула рукой, музыка возобновилась, игра продолжалась.

Но что-то все-таки произошло. Присутствующие, так мне показалось, стали держаться осторожней, я ловила любопытствующие взгляды, которыми они обменивались друг с другом.