Чтение онлайн

— Не могу отказать столетней старухе, — сказала государыня своим приближенным, — но не скрою, что мне это досадно. Мало знаю я таких интересных особ, как Дымова.

А обращаясь к совсем близким, от которых у нее не было тайн, она прибавила с улыбкою:

— Понимаю теперь увлечение князя — она куда выше всех его прочих пассий!

Увы! Светлейшему князю не могло нравиться в Людмиле то, что нравилось императрице. Он вовсе не знал ее души. Да и сама она не знала себя до события, перевернувшего весь ее внутренний мир и пробудившего в нем неведомые ей доселе чувства и силы.

По свидетельству современников, Людмила была в эту пору своей жизни очень интересна — какой-то таинственной прелестью, чем-то сокровенным в глубине сердца, отражавшимся в каждом ее движении, взгляде и голосе, обаятельной мечтательностью, не имеющей, однако, ничего общего с задумчивостью влюбленной девушки, тоскующей в разуке с милым. Людмила не тосковала. Мало того — она производила впечатление человека, душевный покой которого ничем нельзя нарушить, так всегда ясен был ее взгляд и невозмутима душа. И этот мир, и это счастье были в ней самой. Стоило только поближе всмотреться в нее, чтобы убедиться, как двойственна ее жизнь и как мало общего между ее внутренним существованием и внешним.

Эта двойственность не ускользнула от наблюдательности императрицы и занимала ее.

«Уж не ввели ли меня в заблуждение рассказами про ненависть и отвращение, которое Людмила будто бы питала к князю? Она, может быть, любит его и скрывает это чувство под личиной ненависти, из гордости, девичьей стыдливости и страха?» — думала императрица, наблюдая за своей новой фрейлиной и невольно дивясь ее невозмутимому равнодушию ко всему, что забавляло, радовало или волновало других.

Но не всегда была спокойна Людмила. По временам, когда ей казалось, что никто не обращает на нее внимания, она забывалась, на губах ее появлялась улыбка, а в глазах загорался огонек такого неземного счастья, что ее высокая покровительница невольно задавала себе вопрос:

«Чему про себя радуется эта странная девушка и кому улыбается с таким беспредельным доверием и любовью? Во всяком случае, никому из окружающих». И снова мысль об отсутствующем Потемкине приходила ей на ум.

Заговорить о светлейшем с Людмилой она не хотела, но ему, в одном из своих писем, в шутливом тоне намекнула на то, что видит теперь довольно часто предмет его последнего увлечения и что, чем ближе знакомится с ним, тем понятнее становятся ей его чувства. На это письмо ответа не последовало: оно не застало князя в живых и было возвращено нераспечатанным пославшей его.

Известно, какое удручающее впечатление произвела на государыню весть о смерти ее друга, как она долго оплакивала его в тиши опустевшего дворца; но, когда первый взрыв печали миновал, государыня вспомнила про Людмилу и спросила у своей любимой камер-юнгферы, что слышно про нее, здорова ли она.

Ей ответили, что девица Дымова каждый день приезжала наведываться о государыне.

– Послать за нею, я хочу видеть ее, — сказала императрица.

Это желание было немедленно исполнено, и, таким образом, Людмила была одной из первых, удостоившихся счастья видеть государыню после постигшего ее горя.

Но при первом взгляде на нее императрица убедилась, что она ошиблась, предполагая, что найдет в своей молоденькой фрейлине полнейшее сочувствие и что они будут вместе оплакивать смерть великого человека; кроме обычного спокойствия, Людмила ничего не проявляла, и ей было даже неприятно притворяться огорченной; ее прямая душа возмущалась против такого извращения истины: не любила она светлейшего, не уважала его и не могла сокрушаться о том, что его нет больше на свете.

Но кого же она любит? Этот вопрос оставался неразрешенным.

А между тем Людмила опять стала считаться в городе выгодной невестой вследствие внимания к ней императрицы, и опять стали свататься к ней женихи, однако она отказывала всем, не входя ни в какие соображения относительно выгод представляющихся для нее партий.

Ее родителей это и тревожило, и раздражало. Но прошло то время, когда можно было распоряжаться ее судьбой, не принимая в соображение ее воли; ее положение в доме изменилось. Свершилось это само собою: отчасти потому, что у Людмилы явилась могущественная поддержка в лице государыни, от которой в качестве фрейлины она зависела столько же, сколько от родителей, а также, может быть, потому, что при известных воспоминаниях сенатора Дымова мучила совесть, к он в глубине души считал себя виноватым перед своей младшей дочерью. На сетования жены, с ужасом повторявшей, что Людмила рискует остаться старой девой, он с досадой пожимал плечами и либо поспешно уходил, либо заговаривал о другом, и Дарье Сергеевне ничего больше не оставалось, как жаловаться сыну.

Увы, авторитет последнего в семье потерпел полнейшее крушение после неудавшейся интриги, так что ждать от него поддержки нельзя было. Слишком многого ждал он от осуществления задуманного с сестрой плана, чтобы переносить с достоинством и терпением последствия неудачи. Его характер изменился, способность ладить с людьми и применяться к обстоятельствам притупилась. На письменные жалобы матери, обвинявшей мужа в усиливавшейся со дня на день скупости, недоверии и брюзгливости, а Людмилу — в том, что она своим странным поведением отваживает от сеея всех женихов, слушает и советуется с одной только выживающей из ума прабабкой и не выказывает ни малейшей склонности извлекать какую бы то ни было выгоду для себя и для своих родных из фавора, которым удостаивает ее императрица, — Лев Алексеевич отвечал в письмах жалобами на притеснения начальства, недоброжелательность товарищей и на всевозможные напасти от судьбы и от людей. Даже прежнее счастье в игре покинуло его: он не может дотронуться до карты, чтобы не проиграть. Все ему изменяет, ни в ком и ни в чем не находит он поддержки и клянет жизнь и судьбу.

Какая разница была между этими письмами и теми, что получила старая княгиня из Испании и которые она читала и перечитывала со своей любимицей в комнате на антресолях!

Листки синеватой золотообрезной бумаги, тесно исписанные четким, твердым почерком, таким же ясным и твердым, как и сердце, диктовавшее начертанные на них слова, дышали такой любовью и верой в судьбу, что не могли не действовать ободряющим образом на ту, к которой они были обращены. Душевное состояние Людмилы во все время продолжительного искуса, который она испытывала в положении замужней девицы, может служить вернейшим отражением духовного настроения того, которого она считала своим супругом, если не перед людьми, то перед Богом. Из этих писем она знала всю его жизнь, день за днем и так подробно, что уже одно это может служить доказательством их взаимного уважения, доверия и любви. По их собственному сознанию, эта переписка сблизила их крепче и лучше, чем сблизила бы их совместная жизнь. На этих пожелтевших от времени листках, исписанных двумя различными почерками, видны одни и те же мысли и чувства, испытанные одновременно и выраженные почти теми же словами, невзирая на расстояние и на различие в характере и обстановке пишущих.

Для любителей психологических курьезов интересно проследить постепенность этого духовного слияния между сильным волей, опытом и умом молодым человеком и наивной, невинной девушкой, знающей из жизни только то, что он ей открывал с осторожностью и заботливой постепенностью нежного жениха и с авторитетностью мужа. Часто просит он ее поступать так или иначе, но еще чаще требует повиновения без объяснения причин. И как радостно она повинуется! Чем труднее его требования, тем отраднее ей исполнять их. Сомневаться в справедливости и целесообразности его желаний так же невозможно, как усомниться в том, что солнце светит днем, а не ночью. Он делится с нею планами относительно их будущей жизни, которой бесконтрольно распоряжается, с авторитетностью будущего хозяина и заботливого отца семейства. Для любимой девушки он, не задумываясь, готов пожертвовать жизнью, но честь ему дороже жизни, и он откладывает с месяца на месяц, с года на год свидание с нею из опасения навлечь на себя нарекание в низком расчете.

«Богу известны все мои помыслы и чувства. Он знает, что побудило меня связать твою судьбу с моей тайным браком, но твои родители могут упрекнуть меня в том, что я искал не одной твоей любви, а также приданого и протекции. Я им докажу, что они ошибаются, и возьму тебя к себе тогда только, когда буду в состоянии заявить им, что, кроме их благословения, нам ничего от них не надо», — говорит Рощин в одном из своих писем.

В другом мы находим его строгое запрещение отваживаться на какие бы то ни было попытки узнать прежде времени, как отнесутся ее отец, мать и императрица к их тайне.