Чтение онлайн

Эту тяжелую и опасную задачу он брал на себя, а Людмилу умолял только ждать и верить, что мысль о ней постоянно живет в его сердце. Нелегко ему в разлуке с нею, но на положение своих дел он не считал себя вправе жаловаться. За эти три года, благодаря крупному жалованью и наградам, ему удалось очистить от долга маленькое родовое именьице и начать ремонт дома, в который они поедут тотчас по возвращении его в Петербург. И снова напоминает он Людмиле, что в ее любви все его счастье, и умоляет не забывать, что чем тяжелее им теперь, тем легче будет позже. На ее просьбу употребить на внутреннюю отделку их дома бриллиантовое колье, подаренное ей прабабкой, он отвечает категорическим отказом. Это — фамильная драгоценность, располагать которой они не имеют права: колье должно оставаться в роду и служить их детям и внукам напоминанием близости их предков к царям.

Смерть князя Потемкина мало-помалу забывалась, как все забывается на свете, и придворная жизнь вошла в прежнюю колею беспрерывно следовавших одно за другим празднеств по случаю радостных событий в царской семье, утомительных торжественных приемов и проводов высоких иноземных гостей, тайных интриг и подкопов друг против друга, ссор и примирений, ненависти, зависти и злорадства.

Среди этого водоворота кишащих страстей одна только Людмила была спокойна, ни к чему не стремясь и ничего не желая из того, чего добивались другие.

Если бы государыня так заметно не отличала ее, ее даже полюбили бы во дворце — так была она бесцветна и безвредна, но до сих пор Людмила не сделала ничего такого, чтобы лишиться расположения государыни, и одного этого было достаточно, чтобы к ней питали зависть и недоверие. Сплетни, изобретаемые досужими умами относительно нее, отличались такой нелепостью, что не могли долго удерживаться на поверхности грязного омута светского общества; тем не менее каждая из этих небылиц доводилась до сведения императрицы в надежде подорвать ее веру в добродетель и чистоту помыслов девицы Дымовой. Однако все старания оставались тщетны. Правда, императрице прискучило отгадывать причину странной сдержанности Людмилы, и, убедившись, что причиной ее равнодушия к ухаживателям и к удовольствиям, свойственным всем девушкам ее лет, является не любовь к Потемкину, а нечто иное, она перестала интересоваться ею, как прежде, но тем не менее ее симпатия к этой странной девушке, ухитрявшейся жить одиноко среди шумного и блестящего общества, не охладевала, и время от времени она все-таки пыталась стучаться в это запертое для всех сердце в надежде узнать его тайну.

Участие и расположение императрицы к Людмиле особенно усилилось, когда она узнала о смерти старой княгини Майдановой. По поводу этой смерти при дворе вспоминали про давно прошедшие времена и про людей, которых покойница лично знала и про которых рассказывала крайне интересные подробности. Слушая все это, императрица думала о Людмиле и о том, как должна она, бедняжка, страдать. Ее положение в семье было известно государыне, она знала, как нежно любила свою правнучку покойница и как заботилась о ее воспитании. Своей прабабке Людмила была обязана и стойкостью характера, и правилами чести, которыми отличалась от большинства своих сверстниц в высшем обществе. Можно себе представить, как тяжело было старухе умирать, оставляя любимицу непристроенной!

Когда после похорон Людмила по приказанию императрицы явилась во дворец, государыня была поражена ее бледностью и глубокой скорбью, выражавшейся в ее глазах.

— Тебе теперь никто не мешает переехать к нам, — сказала она ей, внимательно выслушав умилительное повествование о последних часах скончавшейся и выразив в задушевных словах участие, которое она принимала в осиротевшей девушке.

— Как будет угодно вашему величеству, боюсь только нагнать скуку на мою государыню, — ответила с печальной улыбкой Людмила.

— Ничего, мы постараемся развлечь тебя. Я завалю тебя делом. Мне именно такая помощница, как ты, и нужна.

Людмила молча взяла милостиво протянутую ей руку и почтительно прижалась к ней сухими и горячими губами.

— Но прежде чем приниматься за работу, тебе надо полечиться. Кстати, сейчас должен прийти Роджерсон, я прикажу ему заняться тобой. Хочу, чтобы ты скорее поправилась, — заявила императрица.

Расспросив и осмотрев свою новую пациентку, доктор Роджерсон не нашел никакого повреждения в ее организме.

— Нервы ее расстроены от постоянной тяжелой думы и от бессонницы, — сказал он.

— У нее бессонница?

— Давно. Она сказала мне, что вот уже четвертый год спит не больше трех-четырех часов в сутки. Это слишком мало.

— Разумеется, мало! Но что же мешает ей спать? Что тревожит ее? — спросила императрица.

— Я - не духовник, ваше величество, и требовать откровенности от пациентов не вправе, — ответил доктор.

— Но вы, может быть, догадываетесь, в чем дело?

— Я вижу по всем признакам, что эта девица находится под гнетом какой-то постоянной заботы.

— И я тоже давно вижу это! — воскликнула государыня. — С тех пор, как наш покойный князь вздумал волочиться за нею.

И она напомнила своему собеседнику историю, занимавшую весь город и двор три года тому назад.

До нее тогда со всех сторон доходили самые нелепые и смешные сплетни; ее хотели уверить, что светлейший хочет жениться, последовать примеру Орлова и Мамонова! Но она слишком хорошо знала Потемкина, чтобы поверить этому, и, кроме смеха, эти сплетни ничего не возбуждали в ней. И светлейший тоже хохотал, когда она намекала ему на его новую пассию и на безумные надежды ее близких. О, вся эта история доставила им много веселых минут! Но Людмилу ей было жаль. Эта девушка уже тогда казалась ей наивным и чистым ребенком, которого самым бессовестным образом приносят в жертву честолюбию семьи. Какой несчастной и беспомощной представлялась она императрице в тисках опутывавшей ее темной интриги! Панова — дурная женщина, да и брат ее не лучше. Мать — совсем дура, а отец так поглощен службой, что ему не до того, чтобы замечать то, что происходит у него в доме. Одна только и была у Людмилы нравственная поддержка — прабабка, и той она лишилась.

— Мне ее очень жаль и очень хотелось бы устроить ее судьбу, но выдать ее замуж трудно — она очень разборчива, — прибавила императрица.

— Для вашего величества невозможного не существует, — заметил врач, старый царедворец.

— Вы думаете? — с живостью возразила государыня. — О, как вы ошибаетесь! Да вся жизнь проходит в том, что я делаю то, что мне не хочется делать, и допускаю самые противные моим вкусам и убеждениям поступки, не имея возможности протестовать против них! О, если б все делалось, как я хочу! Да вот, например, эта гнусная травля против девицы Дымовой! Разве я не положила бы ей конца с самого начала, если бы в моей власти было поступить так и если бы, прежде чем действовать, я не обязана была предвидеть последствия своих поступков? Нельзя мне было тогда раздражать князя и ссориться с ним из-за пустяков, понимаете ли вы, нельзя!

Но императрица очень обрадовалась, когда интрига против Людмилы не удалась. Ей был известен нрав Потемкина: ничто его так не раздражало, как возможность казаться смешным, а тут именно такая мезавантюра и произошла, самая глупая и для его самолюбия обидная: карета, посланная им за Людмилой, вернулась пустая, его предмет похитили у него из-под носа, так сказать.

Это происшествие случилось три года тому назад, но и теперь императрица не могла вспомнить о нем без смеха.

Роджерсон тоже улыбнулся.

— А известно вашему величеству, куда повезли ее вместо Таврического дворца? — спросил он с фамильярностью старого слуги.

— Домой, конечно. Всему причиной была ее мать, которая, забыв просьбу Пановой не присылать за Людмилой, приказала ехать за ней, и вышло так, что кучер Дымовых поторопился, а кучер князя запоздал. — И снова государыня засмеялась, но, взглянув на собеседника, подметила на его губах усмешку и, меняя тон, спросила:

— Вам кажется, что дело произошло иначе?