Чтение онлайн

– «Дни Турбиных» – это опера или балет? – спросил Опалин мрачно.

– Это спектакль. Художественного театра, – ответил Петр Сергеич и словно даже немного обиделся, что ему задали такой нелепый вопрос.

Когда после беседы с барышником Опалин в сопровождении Петровича вышел на улицу, Иван неожиданно остановился и захохотал так, что на него стали оборачиваться прохожие.

– Иван Григорьич… – Логинов даже немного покраснел от обиды, но Опалин хохотал настолько заразительно, что Петрович не выдержал и сам засмеялся, махнув рукой.

– И это все, что дает искусство? На ком сколько можно сделать навара? – Иван вздохнул и покачал головой: – Чего-то я не понимаю в жизни, наверное…

Надо сказать, Петрович приложил все усилия, чтобы исправиться, и второй знаток театра, которого он привел к Опалину, оказался бывшим тромбонистом Большого. Это был сухонький, скрюченный гражданин лет 60, с седыми космами, которые артистически обрамляли круглую плешь на макушке. Глаза у него были выцветшие и старческие, но странным образом в них сверкало что-то ястребиное, и Опалин невольно подумал, что перед ним человек с характером. В пивную музыкант идти категорически отказался, и встреча с ним состоялась на живописной Котельнической набережной – где ничто еще не намекало на знаменитую высотку, которая будет тут построена через несколько лет.

– Яков Матвеевич – Иван Григорьич, – представил мужчин друг другу Логинов.

Яков Матвеевич оказался на редкость непоследовательным: сначала он на разные лады требовал доказать ему, что все, что он скажет, останется между ним и сыщиками, причем явно не воспринимал приводимые ему доводы и по много раз с вариациями повторял одно и то же.

– Говорят, сейчас эпоха дела, а я скажу – нет, сейчас эпоха слова. Одно лишнее слово – о-о, знаете, как оно может осложнить жизнь? А то и отнять ее, – добавил он, заговорщицки усмехаясь и тряся космами.

Но когда Опалин уже про себя решил, что из этой второй беседы выйдет еще меньше толку, чем из первой, Яков Матвеевич совершенно неожиданно сменил курс.

– Но я не боюсь, нет, не боюсь. Страх – он, знаете ли, принижает. Он оскорбляет мое человеческое достоинство. – Музыкант всмотрелся своими пытливыми бесцветными глазами в открытое лицо Опалина. – Что вы хотите знать о Большом, молодой человек?

– Все, особенно о балетной труппе. – Иван почувствовал, что попал на благоприятную волну. – Что там за люди, какие между ними отношения. Я слышал, вы много лет проработали в театре…

– О да, – усмехнулся старик, – и все ради того, чтобы меня в итоге вышвырнули оттуда, как собаку. Чем я провинился? Ничем. Стал хуже играть? Ничуть. Так за что меня выставили? А потому что у дирижера появился зять – тромбонист! – Яков Матвеевич нехорошо дернул челюстью, его глаза горели огнем. – Театр, говорите? От театра в нем одна вывеска, а под этой вывеской такое творится…

И он испустил до того странный смешок, что даже видавшему виды Петровичу стало малость не по себе. «Свихнулся он, что ли, после своего увольнения? – с тревогой подумал Логинов. – Вот будет номер… Ваня мне голову оторвет».

– И что же там творится? – спросил Опалин, который неизменно сохранял доброжелательный вид.

– О-о, если б можно было просто все это взять и описать! – протянул старик. – Я много лет проработал в театре, как до меня мой отец. Видите ли, раньше, при царях, Большой был… Ну, словом, на первом месте стоял Мариинский театр в Петербурге. Большой, конечно, не забывали, но… Он, так сказать, не слишком котировался. Конечно, у нас тоже бывали интриги и разные недоразумения… назовем их так… но, в сущности, ничего серьезного. А когда Большой сделали первым театром страны… – Яков Матвеевич горько покачал головой. – Сколько честолюбий разом схлестнулось на его милой сцене и особенно за кулисами… У меня сердце разрывается при мысли о том, чем театр был раньше и чем он стал теперь.

– Что ж, у вас там убивают друг друга, что ли? – спросил Опалин небрежно.

– Упаси бог! – с чувством воскликнул Яков Матвеевич. – Зачем же убивать, когда есть другие, совершенно безопасные способы избавиться от соперника! На моих глазах люди теряли свои места из-за того, что у них имелись неблагонадежные родственники, например. Или даже обошлось без родственников, просто по пьяни кто-то что-то сболтнул на общей кухне… Впрочем, чаще всего, как и прежде, в ход идут более простые и проверенные методы.

– Какие именно?

– А вы не догадались? Ведь это же совершенно очевидно. А объяснять… Ну вот, например, вы слышали о Елизавете Лерман?

– Это балерина, которой несколько лет назад вручили орден? – вспомнил Опалин прочитанное когда-то в газетной статье.

– Дивная женщина, – кивнул Яков Матвеевич и совершенно нелогично добавил: – Все в театре ее ненавидят. Ей уже сорок девять, хотя она всем говорит, что ей сорок два, и даже в паспорт ухитрилась протащить неправильную дату. Елизавета Сергеевна танцевала еще перед царем… Злые языки уверяли, что мечтала попасть в кшесинские, но не вышло. Стало быть, десятые годы, она прима-балерина, двадцатые – все еще прима и танцует первые партии, а тут и тридцатые подоспели. С одной стороны, возраст, с другой – Лерман же знает, что такое Большой театр. Даже в молодости одним мастерством и любовью публики тут не удержишься. Другое дело, если за тобой стоит… ну, к примеру, товарищ Калиновский. Конечно, он больше по военной части, но балет… к балету тоже неравнодушен, очень даже неравнодушен. До царя в свое время Елизавета Сергеевна не добралась, но все остальные у нее были… словом, для карьеры самое оно: ни одного меньше генерала или директора театра. У нас уж судачили, что она и в семьдесят будет танцевать первые партии, и особенно ей подойдет роль в «Дочери фараона» [3] , где героиня восстает из мертвых. Но как Елизавета Сергеевна ни следила за своим товарищем, а не уследила – ушел он от нее к Ирочке Седовой. Теперь наш товарищ уже маршал, а Ирочка – главная балетная звезда. Заслуженно? Пожалуй, но только, если бы не Калиновский, не подвинуть бы ей Лерман никогда. До Ирочки Елизавета Сергеевна с успехом всех соперниц сжирала, а тут ей попался такой кусок, которым она поперхнулась.

– Хотите сказать, что в наших газетах врут, когда пишут, что мы сумели изжить постыдные моменты буржуазного театра? – не удержался Опалин.

– А в наших газетах вообще много врут, – безмятежно ответил Яков Матвеевич. – Нет, если хотите, можете верить, что Ирочка стала первой балериной исключительно благодаря таланту и трудолюбию. Талант у нее есть – гения нет, не Павлова [4] она и не Спесивцева [5] , увы. Гением… – старик на мгновение задумался, – пожалуй, гением я могу назвать только Алешу Вольского, и то – выступает он неровно. То летает, как бабочка или Нижинский [6] , то еле-еле ноги по сцене передвигает. Вот он, кстати, орденов не имеет, и в газетах о нем нечасто пишут, потому что за ним никто не стоит. Зато Лерман – орденоносная, и Седова – заслуженная… Кстати, вы знаете, что звание заслуженного артиста было еще при царе? Ничего-то в театре не меняется, ничего!

Петрович поежился и поглубже засунул руки в карманы своего тулупа, в котором ходил большую часть года, потому что был отчаянным мерзляком. Дул ветер, на серой воде Москвы-реки покачивались утки, одна из них сердито закрякала и поплыла прочь, другие, поколебавшись, последовали за ней.

– Скажите, вы хорошо знали артистов кордебалета? – спросил Опалин.

– Не особенно, – ответил старик равнодушно. – Все кордебалетные себе на уме и все одинаковы: мечтают любой ценой пролезть в этуали [7] . Только вот мало кому это удается.

Опалин постарался как можно точнее описать молодого человека, труп которого он видел возле Большого театра. Брюнет, среднего роста, глаза карие, брови прямые, костюм… Но Яков Матвеевич только повторил, что понятия не имеет, о ком идет речь.

– Попадете в театр, – сказал он, – советую вам тщательно взвешивать каждое свое слово. Вы, кажется, неглупы, хоть и строите из себя простачка, – продолжал старый музыкант, усмехаясь. – Так вот, учтите: в театре вас раскусят в два счета. Не верьте ничему, что вам будут говорить, и особенно не верьте, когда они начнут разглагольствовать про искусство. Настоящее искусство они не способны распознать, даже когда с ним столкнутся. Петр Ильич Чайковский свое гениальное «Лебединое озеро» написал для балерины Гейтен, которая заявила, что под такую музыку танцевать невозможно. Это, в сущности, все, что вам надо знать о людях, которые якобы не могут жить без искусства…