Чтение онлайн

Есть. Я хочу есть. Я так хочу есть, что могу и свою жену съесть. Сейчас уже пять утра, а она еще не вылезала из своей комнаты. Приглаживаю свои длинные волосы, натягиваю штаны, которые почище, стряхиваю пыль с бороды. Приглаживаю брови, выковыриваю черноту из-под ногтей. Нюхаю подмышки. Тарзан готов к выходу в свет. Если произойдет несчастный случай и я ее встречу, то я, по крайней мере, хочу ей понравиться. Ну, или не вызвать у нее отвращения. Но… мы не пересечемся, это точно.

Мы с ней не пересеклись! У меня под ногтями заусенцы от паркета, волосня в подмышках слиплась от пота, а на голове измазана куриным жиром. Мы так и не пересеклись! В утренней темноте словно кто-то действовал вместо меня. Тот, кто полз в потемках по ледяному кафельному полу, это был не я. Тот, кто цеплялся за ручки всех кухонных шкафов, это был не я. Не я падал, искусно заглушая вскрик от боли. Это был кто-то другой, каскадер, которого я нанял, чтобы рисковать вместо меня. И он не дрейфил, этот тип, ни на йоту. Поскольку это не его жена могла в любой момент выйти на кухню, поскольку ему было по барабану до голубого взгляда. Он просто выполнял поставленную задачу, обычное дело, почти рутина, работа как работа, очередной раз пришел кому-то на выручку. Ха! Ха! Если проблема страха решается так просто, то я не только раздвоюсь, я раздесятерюсь, меня будет сто, тысяча! Один для жрачки, другой для умывания, третий для коробки с говном, еще один, чтобы собирать бомбы, пятый, чтобы подкладывать их ей под кровать, шестой, чтобы задушить ее, седьмой, чтобы забить насмерть, еще один, чтобы расчленить труп, и последний, самый сильный, сильнее всех, чтобы надрать ей задницу так, чтобы она сдохла от усталости и боли.

Посмотрим-посмотрим, что же я нам натырил:

— Два куриных окорочка.

— Остатки корнишонов в банке из-под корнишонов.

— Остатки спагетти.

— Баночку горчицы.

— Пакетик соуса с зеленым перцем в порошке.

Такого урожая у меня еще ни разу не было за все три года. Я с наслаждением погружаю пальцы в баночку с горчицей, взбалтываю, помешиваю, смакую, но вытираю их о край банки, прежде чем вынуть руку. Надо экономить, Э-КО-НО-МИТЬ. Куриные окорочка, которые я распихал по своим отвратным карманам, все в перьях, в пыли и в крошках от всего на свете. Но они для меня сейчас самые возбуждающие окорочка в мире. Я вылизываю их от грязи языком, как кошка новорожденного котенка. Послушать меня со стороны, так я закатил бы сейчас пир века. Но я еще не совсем сумасшедший. Сегодня я схаваю только полбедрышка и немного горчицы. Еще полбедрышка, полбедрышка, спагетти, еще спагетти, горчицы, еще горчицы, горчицы, горчицы, горчицы, корнишоны, корнишоны, еще корнишоны, соус, соус. Всего вместе нам хватит на пятнадцать дней.

Это глупо, в конце концов. Она же не пролежит в постели пятнадцать дней. К тому же сегодняшний рейд показал, что все просто, так просто. Остается только повторить его по желанию. Зачем лишать себя удовольствия теперь, когда я вне опасности. Да, вне опасности. Ведь отныне я вне опасности.

Я все схряпал. Курицу, горчицу, корнишоны, спагетти и соус. Все. Я обсосал даже пряди своих волос, которые закапал жиром во время своего неравного боя с холодильником. Меня тошнит. И слезы из глаз. Все из-за этого поганого соуса с перцем в порошке. Нечестная штука — заменитель «пальчики оближешь». Вот и все. Сделанного не воротишь. Блин. По-моему, я совершил глупость. В реальности это было не совсем то, что можно назвать пиром. Я не подумал о том, что горчица, поглощенная в чрезмерных количествах, может так агрессивно подействовать на мой утонченный желудок. А вдруг он взорвется? Интересно, а голодающему после многих лет голодовки в первый же день дают нажраться до отвала? Или нужен какой-то переходный период? Боже всемогущий, меня же сейчас в клочья разнесет, как переполненный бурдюк, и получится курица под соусом из зеленого перца, размазанная по стенам.

Пять лет. Плюшевые игрушки занимают больше места в моей детской кроватке, чем я сам: целый зоопарк самовольно вселился в мою постель совершенно безнаказанно. Слон сел мне на голову, а попу придавил лемур. Мама распахнула окно, и я мерзну. Но это мне по фигу. Мне гораздо страшнее не чувствовать, что мне холодно. Я делаю вид, что сплю, я тренируюсь не дрожать ресницами. Потому что если я на что и надеюсь из последних сил, так только на это. Как у них это получается, у актеров, которые играют мертвых и спящих? Ни одна ресничка не вздрогнет. На это просто больно смотреть. Там точно есть какой-нибудь секрет. Вот бы мне узнать этот фокус. Как прикинуться мертвым. Всего на одну ночь. Я боюсь, что раздастся легкий скрип паркета и сдерживаемое дыхание за дверью. А потом еле заметный скрип маленькой дверной ручки голубого цвета. Это всегда происходит одинаково: он встает на колени возле моей кровати и долго смотрит на меня. Иногда я даже говорю себе, что он пришел только посмотреть на меня, а делать больше ничего не будет. Я сжимаю пальцы в кулаки, чтобы не заплакать, и сосредотачиваюсь на своих ресницах, я стараюсь прикинуться мертвым. Сейчас я предпочел бы быть мертвым. Мамуля рассказывала мне про ад в самых отталкивающих выражениях, однако все это было лучше, чем быть здесь и сейчас. Как всегда в тот самый момент, когда он тихонько приподнимет одеяло, у меня потекут слезы. Это неизменно. Тогда он начинает бормотать какие-то невнятные слова, которые пахнут горем и вином. А его липкие дрожащие руки будут нащупывать меня под одеялом. Сейчас он уткнется своей головой в мою шею и неожиданно тоже заплачет. Как плачет человек, который понимает, что он уродует плоть от плоти своей, приговаривая ее к страху, страданиям и ненависти на всю оставшуюся жизнь. Он плачет и шепчет.

Да ничего, ничего он не шепчет! Какая прискорбная легковерность! Боже правый! Так вот вы, оказывается, чего хотели, а! А того, что я просто живу, вам мало! Нет, не отпирайтесь, прошу вас, я знаю, как вы зависли надо мной, жадные до патологических подробностей, гораздо больше тронутые жестокими нравственными страданиями парнишки, нежели моими. Которые ничто, так, укус комарика, скажете вы, ноготь оцарапанный, пустяк, сущий пустяк. Больше вам скажу, вы даже начали всерьез досадовать: а почему это он думает, что он обязан нам расписывать тут про свой горящий желудок? Скучно. Когда он, наконец, прекратит этот скулеж? Сдох бы уж поскорей, и дело с концом! Вы попались на мою удочку, в этом моя единственная отрада. Вы настолько предсказуемы, по уши напичканы бульварной литературой со скандалами: автобиографиями фигуристок, изнасилованных в отрочестве, рассказами актеров, завязавших с наркотиками, замороченных негров, которые из случайного падения с лестницы делают покушение на убийство.

Я на вас оттянулся, потому что это было так надо. Но я обругал вас впустую, я выругался в чудовищную пустоту, потому что в реальности я не оттянулся ни на ком, потому что вас здесь нет, потому что вы сидите сейчас в своих маленьких чистеньких квартирках, окучиваете своих отпрысков, смотрите телевизор, занимаетесь сексом, моете посуду, спите в тихий час, вы сейчас в моем доме, в доме напротив, в доме по соседству, вы на моей улице, в моем городе, в моем мире. Вы рядом со мной — и вы ничего, ничего не делаете для меня! Так будьте же снисходительны ко мне, хотя бы как я к вам. Я оттягиваюсь на вас, потому что вы маленькие презренные счастливые людишки. А я не счастливый человек. Я уже почти совсем не человек.

Вы, конечно, представляете себе, что я не осмелился туда подняться. На окнах квартиры, которую мне указала пожилая дама, висели чудные занавески из розового плюша, местами выцветшие. Я так и простоял в углу двора немыслимое количество часов, прямой, как палка, и настолько неподвижный, что консьержка, которая поливает цветочки, полила мне ноги, проходя мимо. Я не стал с ней связываться и простоял еще час не шелохнувшись в центре лужицы, кивком головы приветствуя тех редких жильцов дома, которые замечали мое присутствие. Многие проходили мимо меня обратно, и взгляд, который они на меня бросали, ясно говорил все, что они обо мне думают: подозрительный фрукт. Вы можете сколько угодно умаляться в самом многолюдном месте, какие только бывают, и все равно обездвиженность вызовет подозрения. Вы тут же превратитесь в жулика или извращенца. Когда стемнело, окна стали зажигаться одно за другим, кое-где опустились шторы, задернулись занавески. Кончилось бы тем, что вся эта урбанистическая хореография взяла бы надо мной верх, если бы в окне второго этажа я не заметил трепетный силуэт пожилой дамы, который выписывал па какого-то невероятного танца в очень тесном, узком и немного неуклюжем бальном платье.

— Вы не замерзли?

Откуда она взялась? Дверь вроде не хлопала, ничьих шагов было не слышно, платьев не шуршало. Ничего. Прямо как с неба свалилась.

— Да нет… Есть немножко.

Она уставилась на лужу у меня под ногами, и в какую-то секунду я понял, что сейчас умру на месте, если она подумает, что это я напрудонил от страха.

— Это консьержка. Она приняла меня за цветок.

— А-а… С ней бывает. Она тут у нас уже чуть почтальона не подстригла.

Сказать что-то умное, срочно. Просто горит. Позарез нужно что-нибудь тонкое, глубокое, по возможности смешное. Что-нибудь вроде хорошей цитаты. Или остроту, которую спустя двадцать лет после свадьбы пережевывают каждое воскресенье за обеденным столом в кругу семьи. Девиз, который можно прибить над входной дверью, чтобы гости входили и улыбались.

— С почтальонами всегда так.

Бывают в жизни мгновения, когда вы на все сто уверены, что в вас прячется другой, дебил, озлобленный тип, оттого что у него нет своего тела. Сварливый неудачник, он берет иногда верх и без спроса пользуется вашим ртом, чтобы окончательно отравить вам жизнь. По большому счету это даже утешительно — думать, что это он сейчас сморозил глупость, этот тип. Но это ничего не меняет. Потому что он произнес это громко, отчетливо и вслух, а она его прекрасно расслышала, и теперь с этим придется жить.

Моя матушка была очень красивая женщина, одна из тех, про которых говорят: «Дура, наверное, набитая». И они не так уж далеки от истины. Но она была еще и из тех, которые заставляют корчиться от зависти всех остальных матерей, когда они забирают своих детей из школы. Она из тех галлюцинаций, которые ночью под одеялом пробуждают самые небывалые фантазии у всех знакомых мужского пола. Из тех клиенток, из-за которых продавцы разбиваются в лепешку, из тех пациенток, которые не знают, что такое подождать в приемной. Одним словом, лучшая мамочка на свете для парнишки десяти лет. То, что она даже не подозревала о масштабах своей влиятельности, только прибавляло ей обаяния. Она была убеждена, что люди ведут себя с ней, как и со всей остальной частью человечества, и что свободный столик в дорогом ресторане — это плод счастливой случайности. Все мужчины на свете хотели мою мать, все женщины на свете хотели ею стать. Преждевременная кончина сделала бы из нее святую мученицу, авиакатастрофа над Тихим океаном — легенду. На сегодняшний день моя мать — маленькая морщинистая девочка, безутешно оплакивающая потерю единственного сына.