Чтение онлайн

Тогда почему же я не закричал?

Почему же я упустил его с такой завидной невозмутимостью?

Почему я приклеился ухом к двери, затаив дыхание?

Нет, я чокнутый. Маньяк. Больной на всю голову.

Цель моей уловки необъяснимым образом ускользает от моего понимания.

Я знаю, кто виноват. Не иначе как тот язвительный прохвост, бомж, который самовольно подселился в мою телесную оболочку и несет всякую ахинею про почтальонов, когда на его месте лучше сидеть тихо и сопеть в тряпочку. Только теперь, когда нужно было распахнуть двери настежь и орать во все горло, он почему-то заткнулся. Это он во всем виноват, я точно вам говорю, этот маленький придурок, который забавляется, пуская мою жизнь под откос. Он виноват во всем. Подлый трус, отброс позорный. Это из-за него я только что упустил свой последний шанс.

Мерзкая тварь, подонок, сволочь, ползунок, соскоб дерьма.

Судя по всему, сегодня ровно четыре года с тех пор, как я упал. День в день. С днем рождения меня. Она проявила чуткость и подсунула мне под дверь поздравительную записочку с таким миленьким и добреньким содержанием: «С днем рождения тебя. Кстати, я тут нечаянно столкнула твою мамочку с лестницы. Она сломала себе шейку бедра. Жаль. Я надеялась на большее».

Без комментариев. Мой последний шанс спасти мою матушку разносит сейчас пиццу на другом конце города. А меня сейчас конкретно порадовала бы утечка газа, пожар пятой категории сложности или залетный метеорит. Этот уж наверняка. И лучше все это в непосредственной близости от нашего дома. Вот такое устойчивое желание сдохнуть. И лучше немедленно. Это последние строки, которые я пишу. Прощения просим, но вы никогда не узнаете, каким способом я покончил с собой. Кусайте локти, господа! И лучше немедленно. В любом случае, мой дневник вы никогда не прочтете. Вам не удастся сделать это, потому что она сожжет его вместе со всем моим посмертным барахлом и мной самим в придачу. А зачем я тогда пишу эти последние строки и эти слова? Именно здесь и именно эти слова: «эти слова, именно здесь и именно эти»? Дурная привычка: продолжать лишь бы продолжить, лишь бы всем ветрам назло.

Проблема в том, что всегда найдется какой-нибудь придурок, который помешает вам покончить с собой.

Из этого следует, что подлинный садизм заключается в том, чтобы запереть все колюще-режущие предметы в доме на два оборота. И стакан. И таблетки. Настоящий садист оставит вам только плюшевого медведя и зубную пасту. А девчонка неплохо меня изучила за годы совместной жизни. Она точно знала, какое неизгладимое впечатление произведет на меня ее любовная записка. Она знала, что падение моей матушки с лестницы убьет меня быстрее, чем она. И наверняка. Стоп! Погодите-погодите. А вот теперь еще раз с этого места и поподробнее, пожалуйста. Это ловушка. Она хочет, чтобы я попался на этот крючок. Какой ловкий трюк, отличное изобретение, чтобы не пачкать себе ручки. Сиди себе и дергай за удочку. Я сам убираю себя с дороги, и она больше не убийца. Мудрый ход во избежание ответственности. И совесть не беспокоит. Очередной обман. А в это время моя матушка… А моя матушка в это время чувствует себя великолепно и, скорее всего, в этот самый момент сидит себе на собрании «девочек-колокольчиков» и штукатурит себе мордочку косметическим средством от морщин последнего поколения. А ее шейка бедра вместе со всеми остальными аксессуарами плотно усажена на подушечку в желто-белую клеточку от дешевого летнего стульчика. Она заливается смехом, и все ее косточки сотрясаются в такт ее счастливому кудахтанью. Ее белоснежная мордочка, которая способна лишиться чувств при виде очередных достижений прикладной эстетики, знать не знает и слыхом не слыхивает, что один близкий ей человек только что готов был отдать за нее жизнь. Милая мамочка, твоя наивность меня обезоруживает. Мамулечка, ты стоишь того, что я собирался совершить во имя твоего спасения. Мы, существа мужского пола, слишком ничтожны. Чуть что — и мы выходим из игры, сдаем оружие перед худшим представителем противоположного пола, который оказывается воплощением зла, и спасаемся бегством. Мы покидаем вас, строительниц наших жизней, архитекторш человеческого рода, под тем предлогом, что мы не можем больше ни ходить, ни открывать окна, ни убивать на месте лгунью, которая пачкает тушью для ресниц воротнички ваших блузок. Мы не стоим ни девяти месяцев тошноты и интоксикации, ни тотального воздержания от всех угрожающих младенцу вещей, ни многочасовых страданий, которым вы подвергаетесь, чтобы вытолкнуть из своего изможденного тела то, что вы рассматриваете как самое великое творение вашей жизни. Мы не стоим также тех лет, которые называются «ложечку за маму, ложечку за папу», ни всех колыбельных, промурлыканных посреди бессонных ночей, ни всего этого безумного времени, посвященного маленькому комочку собственной плоти, который все забудет. И именно поэтому я торжественно клянусь, что однажды мы увидимся с тобой снова, моя создательница, и тогда, хотя все это возвеличивание рискует только запудрить твои неискушенные мозги, я уверен, суть моего сообщения до тебя дойдет и ты узнаешь, что ты — моя мать и, значит, самая великая женщина на свете.

Какое неподдельное наслаждение утешаться знанием, что в этот момент моя жена думает, что я пытаюсь задушить себя подушкой, а на самом деле я чувствую себя живее всех живых! Пусть она хоть немного навострит свой нос, сучка! Я ей все пальцы на ногах откушу, я ее перегрызу снизу, потому что до горла мне не достать, я из нее всю кровь выпушу через щиколотки, если понадобится, я отрублю ей ноги, как преступникам отрубают головы, чтобы она рухнула вниз, тогда мы наконец окажемся на равных. А когда у нее начнется агония, думаю, что я смогу ее изнасиловать напоследок. Ведь в случае со мной изнасилование уже вряд ли можно назвать криминалом. Это, скорее, так, мелочь, самое малое, что я могу для нее сделать. Пустяк, о котором и говорить не стоит.

В хороших руках (я имею в виду руки парня, хорошо выведенного из себя) и чайная ложка может стать настоящим оружием. А я разве вышел из себя? Разве я нервничаю? Да. И гораздо больше, чем вы на своих кожаных диванах со своими праздными задницами, хрустя всякой дрянью и читая про меня. Минутку внимания, господа. Проявляйте уважение. Вы не в кино. Вы присутствуете в реальной жизни. Не забывайтесь. Забвение свойственно человеческой природе, я вас прощаю. Тем более что я рассказываю о таких вещах, в которые легче не поверить. Моя история из тех, в которых все сомнительно. Вот где находится сейчас ваш любимый человек? Здесь же? Отлично. А о чем он думает? Если он, например, на кухне, вы уверены, что лезвие ножа, которое он вытирает ладонью, не бросает на белую гладь холодильника ваше отражение, такое же мертвенно-бледное, распростертое в гостиной в лужице красного цвета? А если он сейчас наполняет ванну, как вы узнаете, не погрузит ли он вас туда с головой под мыльную пену? В следующий раз, когда любовь всей вашей жизни будет вскрывать квитанции на оплату ножом для резки бумаги, я советую вам как следует присмотреться к его глазам. И если вам вдруг покажется, что вы заметили в них какой-то новый блеск, искру чего-то тайного, бегите. Если он вдруг улыбнулся незнакомой улыбкой, собирая стекло от разбитого стакана, бегите, Бегите еще быстрее, если вы увидите, как он что-то цедит сквозь зубы сам с собой на вашем балконе на высоте седьмого этажа. Поднажмите, у вас еще есть время спасти свою шкуру. Великую любовь можно пережить. Нельзя пережить падение на асфальт с высоты двадцати метров. Это я вам как профессионал говорю.

Если подумать хорошенько, я не вижу ни одного предмета в квартире, который в моих руках не превратился бы в смертельное оружие. Она лучше выбросила бы лопатки для обуви. Целлофановые пакеты. Кнопки и скрепки. Было бы предусмотрительнее. Она бы лучше убралась отсюда подобру-поздорову, потому что, если она в ближайшее время не опустошит квартиру целиком и полностью, ее дни просто-напросто сочтены. Отныне и навсегда ее жизнь в моих руках. Она моя. Ее смерть принадлежит мне. Неожиданный поворот событий, красавица моя, именно так это называется. Я знаю, ты очень удивишься, но, видишь ли, это и есть то, чего ты так долго искала на свою голову. За что боролась, на то и напоролась. Ты думала, что пишешь роман, что держишь все нити в кулаке, что ты здесь главная. Ты хотела заставить нас станцевать маленькое танго — жестокое и сладострастное. Но теперь ты видишь, что единственный человек, который пишет здесь, — это я. Это мое перо танцует на кончике моих пальцев, танцует польку, и гораздо более кровожадную, чем ты предполагала. И это ему решать, каким будет твой конец. Твой танец — в моих руках.

Я высказал ей все, не раскрывая рта. Мое молчание было красноречивей слов. Я прикинулся первоклассным немым — просто гений тишины какой-то. Если такой окажется перед нужным парнем в нужную минуту, то либо бифштекс с жареной картошкой, либо еще чего получше вам гарантировано. Слова все извращают. Они как твердое состояние жидкой мысли. Они как атомы, которые тесны для нее. Они жмутся друг к дружке, как стадо баранов в грозу. Они душат мысль в тесных загонах своих алфавитных порядков. Они не дают ей дышать. Они лишают мысль всего самого неуловимого. Слова — это слишком, это всегда слишком. А вот молчание… Смею надеяться, всегда было самым красивым признанием в любви. Мое предложение ей (она сама призналась мне после) было просто возрождением немого кино. Сколько «я люблю тебя» в час произносится на Земле? А сколько «выходи за меня замуж» в минуту произносится в мире на десятках разных языков? Сколько «ты женщина всей моей жизни», «заниматься любовью с тобой — это что-то невероятное», «закрой глаза, дорогая, и открой рот — у меня для тебя кое-что есть»? Математики бы, наверное, сбились со счета. Нет, я не опускался на колено и не доставал из кармана футлярчик для обручальных колец. Я просто поедал свои утренние бутерброды один за другим, как обычно на завтрак. Бутерброды с черничным вареньем, которое капало на стол. И она сказала «да». Она сказала «да», подразумевающее: «Да, я согласна видеть тебя каждое утро моей жизни поедающим бутерброды», подразумевающее: «Тебя с липкими фиолетовыми губами, целующего меня», подразумевающее: «С твоими жирными пальцами в масле, которыми ты обнимаешь меня за щеки», «До конца моих дней», «До самой смерти». Нет, я не предлагал ей выйти за меня замуж. Она сказала «да» без всякой необходимости произносить хоть какие-либо слова с моей стороны. Честно признаться, я даже не припомню точно, так ли уж мне хотелось жениться на ней в то утро. Но ее «да», видимо, действительно было нужно в ответ, а мое молчание, по-видимому, действительно заключало в себе какую-то особую просьбу. Она сказала:

— Когда ты проснулся сегодня, у тебя были такие глаза, что я сразу поняла: ты попросишь у меня что-то особенное.

Я что-то не припоминаю, чтобы сегодня утром я говорил своими глазами что-то подобное. Если и есть что-то, чего они, мои глаза, требуют каждое утро, которое Бог посылает на землю, так это покоя. Она наговорила еще кучу очень милых и лестных вещей по поводу моей уникальной способности быть «настолько красноречивым в молчании». Признаю, это были ее слова, я их прекрасно помню, потому что теперь, когда я их вспоминаю, в моих ушах раздаются совсем другие звукосочетания, далеко не такие забавные. Взять за рога размякшего быка, обработать тюленя, посадить его на короткий поводок, еще короче прежнего. И вложить в молчание все и не пойми что: совместную жизнь, покупку квартиры, поездку в Саэль. И одним прекрасным утром вложить туда свадьбу. Влюбленный мужчина — это мрачный кретин.

Я не просил ее выходить за меня замуж. Я собирался сделать это со дня на день, возможно, я бы даже сделал это однажды, но в то утро я этого не делал. Меня окольцевали. Меня нежно взяли за безымянный пальчик, чтобы напялить на него обручальное кольцо, как ни в чем не бывало. У-у-у, какие мы хитренькие. Мы хитренькие, но до следующей недели мы вряд ли доживем.

Как он там выкрутился, этот парень из «Мизери»? Ну, вы помните, этот знаменитый писатель, захваченный своей фанаткой Кэти Бэйтс, маньячкой-одиночкой? Ну, с перебитыми ногами и прикованный к ее постели, месту боли и ненависти? Он, пожалуй, единственный, чья поза могла бы всерьез посоперничать с моей. Уверен, что у него череп ломило от этой иронии судьбы. У какой-то бабы оказалось вдруг больше воображения, чем у него, матерого писателя. Какая-то мужичка написала ему историю, бредовую до невозможности и в то же время вполне реальную, сделав ему реверанс, так как вывела его в качестве главного героя. Вот уж воистину и так для этого парня события разворачивались не гладко, а он еще был под постоянным присмотром этой буйнопомешанной, по сравнению с которой моя жена покажется просто святой. И все-таки, если мне память не изменяет, парень одержал победу. Но память мне все чаще изменяет, и сегодня, как никогда, я оплакиваю ее безвременную утрату, потому что она перекрывает мне доступ к самой интересной части сценария. Мне никак не удается восстановить в голове ее конец, вспомнить, как же ему все-таки удалось обставить свою несчастную участь. Отдадим дань справедливости: мои ноги никто не превращал в кровавую кашу, но в роли кровавого мстителя я вполне могу потягаться весом с тем инвалидом: ведь я инвалид по весу. Мое положение в качестве ее убийцы не вполне устойчиво: я человек приземленный. Априори могу утверждать, что никто не опасается заранее напольного коврика. У меня есть только одна вещь, в которой я абсолютно неуязвим: это мой гнев. Я допустил ошибку, что не стал действовать опрометчиво в момент, когда родилось решение. В тот миг, когда осознание абсолютной уверенности в том, что я должен сделать, сообщило рукам силу, способную свернуть горы, чтобы обрушить ее на врага. Гнев остается неизменным, а вот ярость имеет свойство остывать. Она быстро превращается в таблетку аспирина, брошенную в океан. На нее нельзя рассчитывать как на единственно верное оружие. Мне надо что-то покрепче, потяжелее и поострее.

Надо было вцепиться ей в горло, пока она была больна и ослаблена. Теперь, когда она выздоровела и восстановила физическую форму, мое будущее становится пугающе нестабильным и подчиняется воле случая.

Ну-ка, признавайтесь честно, на этом этапе хоть кто-нибудь из вас верит в мою победу? Хоть одна задница среди вас, сидящая в метро, в гостиной, на кухне, на любимом стульчике у дружеского камина, на водной кровати, купленной пару дней назад, в кресле на колесиках, купленном по случаю, на пластиковом сиденье для унитаза, купленном сто лет назад, на коленях вашего сожителя, подвернувшегося по ошибке, — есть ли среди вас хоть одна задница, так уютно приклеенная сейчас на своем насесте, которая бы сказала себе:

— Этот парень сделает ее. Он ее точно покрошит.

Признайтесь, не убеждены ли вы с первых строк, что моя карта бита, что я проиграл заранее, что даже рак в последней стадии не убьет меня с такой степенью вероятности, как моя жена? Удовольствие, которое вы получаете сейчас от чтения, разве не сродни наблюдению за гибелью «Титаника»? Разве у вас не так же текут слюнки, когда вы следите за поединком двух маленьких влюбленных веронцев под безжалостным шекспировским пером? Вы — очевидцы, говоря обычным языком. А по-моему, вы просто маленькие грязные мещане.