Темный круг
Шрифт:
3
Не полночь бьет: — в груди кипят рыданья… Я весь дрожу от боли и тоски, Но на врага в святом негодованье Не подниму я мстительной руки. Я духом слаб, моей достанет воли, Чтоб до конца таить ярмо неволи, Но злых цепей рабства не разорвать; — Мечтатель я, в мечтаниях о воле Я буду выть и корчиться от боли, Бесплодно жить, бессильно проклинать…4
Не полночь бьет: я слышу гневный голос, Карающий, я вижу, смотрит взор: И стынет кровь и шевелится волос… Я сознаю весь ужас и позор Твоих, народ, последних увлечений! Где красота возвышенных мучений?.. Завещанный святой великий труд? На грязный пир безумных обольщений И молодых, и старых поколений Толпы безумные идут…5
Чу, полночь бьет… Во мраке нарождаясь, Своих божков приносит новый год: — Я вижу, как фиглярствуя, кривляясь, Толпа, теснясь к ним, жадная идет… И колпаками глупыми кивает, И лаврами и розами венчает Она божков ничтожных, как сама… В сору, в пыли, забытым дотлевает Святое знамя… Душно нависает, Под визг шутов, немая тьма…Август
«Утомила любовь…»
Образ
«Ты отходишь в закат, словно счастья мечта…»
Надежде Николаевне Матвеевой-Яновской с благоговейным чувством посвящаю
«Моя любовь уже не на земле…»
ПРОЗА
Хлебник Степаныч (Из монастырских портретов. Очерк)
Великий пост на исходе. Пасха в этом году поздняя. Стоят теплые солнечные дни. Монастырский двор не только свободен от снега, но даже хорошо просох, и местами тут и там радостно глядит на свет Божий зеленца весенней травки, нежно лаская глаз.
Утро.
В монастырских садах — яблоневом и вишневом — стоит непрерывная воробьиная трескотня. Стаями носятся живые серенькие комочки, с яблони на яблоню, с куста на куст, а иногда, вдруг, словно сговорившись, дружно перелетают с одного сада на другой и чиликают-чиликают без устали: опьянели от весеннего апрельского тепла.
Давно уже на это дело обратил внимание старый хлебник Степаныч. Чаще выходит из своей хлебной, без скуфеечки, весь лысый, и стоит, и слушает, и совсем по-детски посмеивается.
— Хи-хи! Ах, ты, милость Господня, ишь ты, как радуются-то!..
В сплошную сеть мелких смеющихся морщинок собирается все его старческое лицо, и, кажется, смеется и его розовато-пергаментная, сверкающая на солнце лысина.
Степаныч не монах, я только послушник. Он упорно отказывается от монашеского сана, считая себя недостойным его.
— Что, на воробушков радуешься, Божий человек? — медленно и тяжело проходя мимо хлебной, насмешливо басит грузный иеродиакон от. Пимен, особенно крепко налегая на нижние регистры.
Улыбка моментально исчезает с лица Степаныча. За насмешливость он немножко не уважает от. Пимена, думая про себя: «Человек он неплохой. И голосом его Господь не обидел, чтоб славил имя Его, а бес ехидствия точит душу его, как ржа — железо».
Тучный иеродиакон проходит, рифмуя октавой:
— Степаныч — хи-хи-хи! Вот все его и грехи, а мы-то, грешнии…
Октава обрывается. Грузный монах скрипит ступенями деревянного крыльца, поднимаясь к себе в келью.
Старый хлебник гладит рукою розоватую лысину, смотрит в сторону скрывшегося от. Пимена и, укоризненно качая головой, бормочет:
— Вот-вот, всегда одно… Бесово жало, а не язык… О-хо-хо!.. Прости, Господи, за осуждение…
Скрывается в хлебной.
Хлебная — большая, сумрачная, вся закоптелая, с никогда не выставлявшимися двойными окнами в железных решетках. В ней крепко пахнет хлебными отрубями, сладковатым солодом и льняным маслом. В сумеречном углу большая икона, без оправы; она также закоптела и еле различима: почти сливается с копотью угла и стен. Перед иконой привешена лампадка к потолку на бечевке, — на последней обильно нависла паутина, а на паутину — опять копоть. Вдоль стен — широкие лавки: на них, в порядке одна за другой, размещены железные невысокие плошки. Посредине хлебной — большой круглый деревянный чан: в нем подходит круто замешанное тесто.