Чтение онлайн

– Простите, но как Вы поняли, что я говорю по-русски? – удивленно спросил я.

Мой собеседник просто и уверенно взглянул на меня и, уходя от заданного вопроса, вежливо улыбнулся… Что уж там, русских я и сам узнаю даже со спины.

– Вероятно, Вы здесь не впервые? – сказал он.

Я кивнул головой. Такой вывод обо мне сделать было уже гораздо сложнее, чем о том, что я русский. Для этого самому нужно было стать частым посетителем этого дворика с обломками и бывать здесь не для галочки, а, также как и я, проводить здесь долгие часы, рассматривая каждую деталь и представляя, как вся эта красота была частью города, который был здесь раньше и которого давно уже нет, для того чтобы найти здесь то, чего не видел в прошлый раз. Для этого нужно быть немного с приветом, немного «того». И именно так, именно по этой фразе «вероятно, Вы здесь не впервые» я сразу распознал в этом странном человеке своего. И как бы там ни было, я всегда был где-то в глубине души уверен, что он свой.

Я рассказал ему, кто я и откуда, рассказал о том, как моя работа привела сначала в Милан, затем во Флоренцию, а теперь сюда.

– Значит, вы следуете по стопам Возрождения все глубже и глубже к его истокам? – усмехнулся незнакомец.

– Хм… Я никогда не думал об этом именно так… Но вы правы… Вероятно, рано или поздно я перееду в Рим, а потом в Афины и закончу где-нибудь у подножья египетских пирамид.

Незнакомец дружески усмехнулся и сказал:

– Ну, если поедете в Рим, значит, нам с Вами по дороге! Я как раз там работаю.

Он немного помолчал, выжидающе глядя на меня, слегка замялся, потом протянул мне руку и с легким заиканием, которое я до этого у него не заметил, представился:

– Меня зовут Х-хасим, Хасим Рахман, я работаю на кафедре латинской и греческой филологии и кодикологии в университете Ла Сапиенца.

Я пожал протянутую мне руку. Как жаль, что не запомнилось мне то рукопожатие. Ни током не дернуло, ни какой-то слишком холодной или, наоборот, горячей, как это иногда бывает, рука не показалась. Обычная рука, ничего, к сожалению, об этом человеке не говорящая.

Утро было слишком ранним, чтобы хорошо соображать: я понял, что выбрал слишком утренний рейс, и теперь чувствовал себя невыспавшимся и одновременно выпившим слишком много кофе.

– Откуда Вы так хорошо знаете русский? – спросил я. Восточная внешность никак не вязалась у меня с чистейшим, абсолютно без всякого акцента русским языком.

– Оттуда же, откуда и Вы, – ответил он.

– То есть?..

– Я родился и вырос в Москве, а моя мать родом из Вологды… Но, разумеется, я понимаю Ваше смущение из-за моей внешности… С моим отцом все гораздо сложнее – он из Индии. Такая вот дружба народов во мне одном, – улыбнулся он.

– А здесь Вы что делаете?

Хасим немного неловким движением руки достал из кармана пиджака белоснежный платок, промокнул им испарину, отчего-то выступившую у него на лбу, и тут же быстро спрятал его обратно.

– Здесь я… – Хасим немного замялся, потом, видимо, вспомнив, что я для него тоже «свой», а значит, пойму, продолжил: – Здесь я живу…

Он улыбнулся, и я улыбнулся тоже. Я прекрасно понимал, что он совершенно не врет: в Стамбуле, среди руин и развалин, среди осколков Византийской цивилизации, спрятанных под многочисленными культурными слоями, и была его настоящая жизнь. Оказалось, впрочем, что в Стамбульском музее археологии он периодически читал лекции для сотрудников и теперь, как и я, стоял в этом саду, ожидая его открытия.

Мы долго бродили по дворику с руинами вместе и чувствовали себя в нем так, будто он для нас был открытой книгой.

– Не кажется ли Вам, что, гуляя здесь, мы воображаем себе не тот город, что был на самом деле, но и не тот, что сейчас, а некую квинтэссенцию того и этого? Вот был форум Константина с колонной, увенчанной статуей, а потом форум Константина с колонной, увенчанной крестом, а мы ее воображаем и так и этак, а еще можем вспомнить, что сейчас это ничем не увенчанная руина, являющая собой весьма романтический символ древности. А на самом-то деле город никогда не был таким, как мы его себе воображаем, и тем лучше! Этот дворик с обломками для вдумчивого зрителя превращается в пазл, из которого воображение наше лепит ту картинку, которая ему больше нравится. И так со всем искусством. Мне кажется, искусство – это лишь набор смыслов… И еще набор результатов случайных совпадений. И каждый видит в нем лишь то, на что настроено его зрение. Вы не находите?

Несколько месяцев спустя, когда в музее археологии среди порфировых саркофагов и других обломков Византии, разложенных по полочкам, пронумерованных, обретших благодаря историкам и археологам воображаемое прошлое, я, как мне казалось, нашел себя, приобрел, как мне думалось, солидность и основательность, когда Стамбул, как мне казалось, утратил всякую загадочность, стал знакомым, наполненным интересными историями городом, когда я начал думать, что любую древность узнаю с закрытыми глазами на ощупь, что могу ориентироваться здесь по запахам и звукам, как раз тогда именно ему, именно Хасиму предстояло убедить меня в моей несусветной глупости и тщеславии. Ибо горе тому, кто упустит из виду мистическую и не имеющую никаких объяснений многовековую изнанку этого города.

Тогда же, после того как мы вдоль и поперек обошли весь двор музея, осмотрев его несколько раз, когда в административное здание начали заходить люди и мы оба поняли, что нам пора идти и нас ждут дела, я вошел с залитого ярким солнечным светом музейного двора в узкий прохладный темный коридор с каменным полом и несколько минут как крот тыкался в незнакомые стены, нащупывая хоть какую-нибудь дверь, и совершенно не понимал, почему так темно.

В вестибюле стояли фрагменты римских статуй, видимые благодаря слабому свету, проникающему через открытую дверь. Там было хоть немного светло. Но чем глубже я продвигался внутрь здания, тем гуще и плотнее была темнота. И вот в этой-то темноте, которую можно было практически потрогать рукой, где-то совсем рядом чиркнула спичка.

Я обернулся, посмотрел туда, откуда слышен был звук, и внезапно увидел рядом с собой в темноте коридора подсвеченное женское лицо.

– Кого-нибудь ищете?

Я долго ничего не отвечал, потому что это все было похоже на какой-то театр теней, в котором я был несколько мгновений ошеломленным зрителем: многочисленные тени заплясали на стенах пустынного темного коридора со множеством неведомо откуда взявшихся дверей. Огонек трепыхался на конце спички, очерчивая незнакомое лицо. Спичка, догорев, погасла, и на том же самом месте почти сразу зажглась другая. Не дождавшись от меня ответа, голос из темноты стал торопливо объяснять, будто бы оправдываясь:

– У нас тут, знаете, очередная авария на подстанции. Город большой, и нагрузки большие, а системы в центре очень старые, часто не выдерживают… Утром была гроза, и электричество отключилось. В музее часто такое бывает. Я сейчас шла по Йеребатан каддеси, даже и там светофор не работает. В прошлый раз до утра починить не могли…

Я растерянно молчал, все еще завороженный игрой света и тени на стенах коридора. В сущности, в тот момент мне было совершенно все равно, почему отключили свет. А если совсем начистоту, то я был бесконечно благодарен и грозе, и старым подстанциям, и большим нагрузкам. И если можно было бы кого-то попросить, чтобы так случалось чаще, я бы непременно сделал именно это. Я отстраненно кивнул головой, продолжая смотреть то на нее, то на недолговечную спичку у нее в руках.

– Так Вы к кому?

Я спохватился.

– Меня Леонид зовут, можно Леон. Я из школы экскурсоводов во Флоренции, меня отправили к вам… Сказали, что вы ищете специалиста по истории Византии… Так вот, я как раз пишу диссертацию… Мой куратор, кажется, согласовал…

Погасла еще одна спичка, и опять зажглась новая. Было ощущение, что ее голос как-то анатомически связан с горящим огоньком в ее руках. Будто бы без спички она исчезает. Дематериализуется. Будто спичка – это продолжение ее тела, какая-то ее сверхспособность.