Чтение онлайн

Итак, Кряж остался у весов, а механик пошел проводить начальника.

— Смотрите, Лехёц, чтобы с парнишкой ничего не случилось. Это приятель моего племянника. Отличник. Одни пятерки в аттестате… — И дядя Иштван широким жестом завершил выражение своего наилучшего мнения о Кряже. Вряд ли следует говорить, что эта похвала основывалась на неуемной фантазии дюжего агронома, щедро наделившего Белу пятерками, которые он сам столь же редко получал в свое время, как и Кряж теперь. — И к машине его не допускайте, не то, глядишь, и беда приключится.

— Само собой, — заверил его старый механик.

И само собой получилось, что уже на следующий день Кряж заводил и останавливал паровую машину и подавал свисток, когда она останавливалась. Разве можно было запретить это осиротевшему сыну машиниста первого класса, водившего скорые поезда?

Теперь уже старый механик отзывался только, если Кряж именовал его дядей Яношем, а «коллега Пондораи» отзывался только на Белушку.

Вообще-то говоря, Янош Лехёц был суховатым бездетным человеком лет шестидесяти, но он с удовольствием взял на себя роль покровителя паренька, который как-никак был сыном коллеги, бывшего товарища по профессии, тем более что этот паренек, как он вскоре убедился, чувствовал себя как дома в мире рычагов, поршней, атмосфер, валов и шестеренок.

— Здорово варит у него башка! — сказал механик дяде Иштвану, когда тот заехал к ним, возвращаясь с соседнего хутора. — Недаром на одни пятерки учится!

Молва обо всем этом, разумеется, быстро разнеслась по округе, и когда девушка-водовоз Кати назвала Кряжа «господином контролером», тот почувствовал, как сладостное тепло разлилось у него в груди, и на другой день, собираясь ранним утром на работу, он надел свою ядовито-зеленую охотничью шляпу.

Между тем лето продолжало свой бег. Тракторы уже распахивали жнивье, на тополях у дорог кричали пустельги, поблек ярко-синий цвет синеголовника, вместо стогов сена высились скирды соломы. Однажды Кряж нашел в корзинке с обедом, который привозила ему Кати, три астры, а Кати на следующий день «нашла» в той корзинке коробочку конфет.

Вслед за этим Кряж начал надевать галстук, а Кати Саняди, несмотря на угрозы матери задать ей перцу, — красную блузку.

Такова жизнь.

Да, такова жизнь, и именно поэтому дядя Иштван впервые обнаружил в подсчетах Кряжа ошибку. Иштван нахмурил лоб — это означало, что он крепко задумался. Однако, вспомнив, что Кряж стал щеголять в галстуке, а Кати — в нарядной блузке, он только сказал себе: «Ну и ну!» — и молча исправил ошибку.

Впрочем, об этом никто не узнал, даже Плотовщик, который в те дни лежал в жару и в полузабытьи и боролся с каким-то кошмаром, то отпускавшим его, то вновь возвращавшимся, в зависимости от того, утро было или вечер, в полную ли силу действовала инъекция или уже нет. Тетушка Нанчи проводила все время около больного и интересовалась лишь тем, не пора ли переменить на лбу у Дюлы холодный компресс, а отсутствия Кряжа даже не замечала. Доктор осматривал дважды в день Дюлу и неоднократно напоминал тете Нанчи, что жареного поросенка он признает только в хрустящей корочке.

— Дюла, а ты как любишь? Плотовщик горько улыбался:

— Сидя и без компрессов.

— Великолепно! — шумно радовался доктор. — Твои умственные способности восстанавливаются с невероятной быстротой!

Однако Дюла хотя и слышал эту похвалу, но уже не реагировал на нее, ибо снова впадал в полубессознательное, отрешенное состояние, и все казалось ему чём-то очень далеким.

Когда же на девятый день он, выздоровевший и радостный, открыл глаза, первая мысль его была о друге, который «работает, не лодырничает, как некоторые». Разумеется, он не спрашивал, как Кряж угодил на эту ответственную должность и как дошел до того приподнятого и счастливого, но в то же время крайне смятенного состояния, которое попросту называется первой любовью. Впрочем, Плотовщик и не мог знать во всех подробностях, как обстоят дела у его друга, потому что все это время он ничем, кроме своей болезни, не интересовался. Сейчас же ему очень не хватало Кряжа, и вечером, когда тот вернулся, Дюла ослабевшим после болезни голосом с некоторой обидой сказал:

— Ты, Кряж, что-то совсем про меня забыл.

Кряж тут же вспылил, потому что любовь сделала и его легко ранимым:

— Если ты так думаешь, то я могу вернуться домой!

— Кряж!

— Это ведь несправедливо! Как можно так говорить, что я про тебя забыл, если ты и разговаривать не мог? И к тому же доктор запретил.

— Не сердись, Кряж, но я так слаб и может, я вообще не поправлюсь..

Плотовщик замолчал, чувствуя, что вот-вот расплачется. Лицо у него исказилось, и неожиданно две крупных слезы скатились к уголкам рта.

— Дюла! — воскликнул Кряж, и сердце его тотчас же захлестнула горячая любовь к другу. — Дюла… честное слово… — Больше Кряж ничего не мог сказать. Он присел на постель к больному и взял его руку в свою. — Если ты не поправишься, я покончу с собой. Я так и сказал об этом Катице.

— Кому?

Кряж испустил такой шумный вздох, что могло показаться, будто из большого котла выпустили пар.

— Моей… невесте.

Сделав это признание, Бела Пондораи низко опустил голову и, возможно, даже прослезился, подумав, как ему еще далеко до свадьбы; но Плотовщик ничего не заметил, хотя мысли о скорой кончине тут же вылетели у него из головы.

— Кряж! — вскричал он. — О чем это ты?

— Ничего, — прошептал влюбленный, — ничего… Я бы и сам не поверил, Плотовщик, но… так получилось…

— Кто такая эта девица?

— Плотовщичок, дорогой, это не «девица», прошу не называй ее так! Ее зовут Каталин Саняди. Она тоже работает у машин… водовозом. Она и обед мне привозит. У нее голубые глаза…

Тут уж Дюла сел на постели; в нем боролись противоречивые чувства: с одной стороны, ему хотелось расхохотаться, с другой же стороны, он сгорал от любопытства. Заметив, однако, как серьезен его друг, он тотчас же проникся к нему сочувствием.

— Ну, рассказывай.

И Кряж довольно-таки сбивчиво рассказал ему все. Плотовщик не мог никак понять одного: почему у его друга такой печальный вид?

— Ты поцеловал ее?

— Как ты мог такое подумать? Она тут же разочаровалась бы во мне.

— Но если она тебя любит?

— Обожает!

— Черт побери, ничего не понимаю!

— Я тоже.

Так и сидели два мальчика в освещенной неяркой лампой комнате и не могли понять, что же это такое любовь. Им и в голову не приходило, что, по сути дела, никто до конца не может понять эту сладкую боль: влюбленные — потому что они влюблены, не познавшие же любви — именно поэтому.

И лето, даже не взирая на это всепоглощающее чувство, продолжало катиться дальше. Наступил вечер, тихий, ясный вечер позднего лета, когда и Млечный Путь склоняется в сторону осени, и звезды становятся уже какими-то одинокими, точно огоньки разбросанных по округе пастушьих костров, и негромкое грустное жужжание осенних жуков, пожалуй, впервые робко проносится над сжатыми полями, теряясь в шепоте, тонущей во мраке кукурузы и тая в сладостной дреме виноградников.

На следующий день Плотовщик вышел посидеть на солнышке, а на третий день уже загорал в саду и чувствовал, как благословенные лучи солнца нежно ласкают его кости. Дюла быстро набирался сил, и одновременно росло в нем желание поскорее вернуться в камыши, к Матуле.

Тем временем пришла пора возвращаться домой тетушке Пондораи. Оба мальчика пошли на станцию повидать ее — разумеется, с гостинцами от тети Нанчи. Это был первый выход Дюлы после болезни. Поезд стоял всего несколько минут, а когда он ушел, друзья долго смотрели ему вслед, будто в запахе дыма, в его удаляющихся клубах перед ними вставали дом и школа.

Поэтому они немножко погрустнели и, хотя ничего не сказали друг другу, почувствовали тоску, пусть даже еле ощутимую, по школьным товарищам, по разнообразию школьной жизни. А на обратном пути они договорились о том, что Дюла займется после школы научно-исследовательской работой, а Кряж станет специалистом по сельскому хозяйству. Это их решение было сразу же одобрено дядей Иштваном, несмотря даже на то, что в учетной книге Кряжа все чаще попадались ошибки. В главном агрономе, при всей его внушительности, обитала нежная понимающая душа, и, ворча на Кряжа, он неизменно исправлял в его подсчетах ошибки, происхождение которых было вполне очевидным. А в туманных мечтах Кряжа Каталин Саняди фигурировала уже, разумеется, как супруга Белы Пондораи. К этой роли готовилась и девушка. Теперь она, оделяя водой жаждущих, держалась очень солидно, а по вечерам доставала учебники, чтобы тоже стать отличницей, поскольку по совету Кряжа задумала окончить сельскохозяйственный техникум.