Чтение онлайн

Приехал сюда Сеид Джелиль шесть лет назад. Проучившись в гимназии три года, он был исключен из нее как сын несостоятельного крестьянина и, не зная, куда деться, поступил на службу мальчиком в мануфактурный магазин караима Мангуби на улице Нахимова. Но через год хозяин уволил Джелиля за ссору со своим сыном. Сеид опять остался без дела. Но тут его поддержал брат Белял, предложивший открыть фруктовую лавку. Фрукты для своей лавки они скупали у крестьян, приезжавших на постоялый двор грека Якусиди, человека уже старого, не имевшего ни детей, ни родственников. Больших выгод эта лавка братьям не приносила, и Белял вновь вернулся в Кок-Коз. Сеид остался один.

Однажды Якусиди спросил Сеида Джелиля:

— Скажи-ка мне, жениться ты не собираешься?

— Нет, пока с этим делом не тороплюсь, — ответил Сеид.

— Кто с тобой еще живет?

— Никто!

Старик задумчиво опустился в ободранное кресло из орехового дерева.

— Закрой свою лавку и переходи ко мне, — сказал он вдруг весело. — Я знаю твоего отца и мать, люди они очень порядочные. Старуха моя, как тебе известно, недавно умерла, и меня тяготит одиночество.

— Но сумею ли я быть для вас выгодным помощником? — пытался возразить Сеид Джелиль. — Ведь у меня нет капитала.

— Я этого не требую, — оборвал его Якусиди. — Мне нужен просто надежный человек.

Не прошло и месяца, как Сеид Джелиль распродал свою последнюю партию фруктов, рассчитался с владельцем помещения и переехал к Якусиди, юридически оформив свое вступление в торговое дело грека.

Проработав с Сеид Джелилем четыре месяца, старик, уже убежденный в деловитости помощника, решил поехать в Сухуми за маслинами. Но обратно не вернулся. Джелиль писал сухумскому городскому голове, справлялся в управлении жандармерии, ему отвечали: «Якусиди Харлампий Христофорович, рождения 1849 года, в Сухуми не прибывал». Так и не выяснив ничего об участи старика, Джелиль стал владельцем постоялого двора.

Однажды на рассвете во двор Сеид Джелиля заехала крытая брезентом арба, груженная лесными фруктами — кизилом, дикими яблоками, малиной и орехами. Из нее вышел хромой крестьянин, за ним Рустем. Узнав от владельца кофейни, где живет Сеид Джелиль, Рустем пришел к нему.

Сеид Джелиль еще спал. Открыв дверь и увидев осунувшееся знакомое лицо, он воскликнул:

— Рустем! Я тебя совсем не узнаю. Что-нибудь случилось?

— Ничего особенного! — ответил Рустем тихо. — Вы не ждали меня, не правда ли?!

— Признаться, да. С кем ты приехал?

— С дядей Керимом.

— Садись, рассказывай, что с тобой стряслось? Почему так изменился? Ты что, болен?

— Ехали двое суток, — сказал Рустем, садясь на сет. — Я очень устал.

— Как жизнь в Бадемлике?

— Неважная, Сеид Джелиль-ага, — ответил Рустем, тяжело вздыхая. — Я бежал оттуда.

— Почему?

— Поцапался с одним… Исмаиля, сына Джеляла, помните?

— Помню, как же? Ну и что?

Рустем рассказал ему все, что произошло.

— Исмаиль умер? — спросил Джелиль, обеспокоившись. — Если умер, то дело плохо…

— Не знаю. Он упал с обрыва, а я не стал его искать.

— Что ты думаешь делать, Рустем?

— Приехал к вам, Сеид Джелиль-ага! Появляться в Бадемлике мне больше нельзя!

— Но тебя могут найти и тут. У жандармерии уши и руки длинные. Ты это знаешь?

— Знаю. Я надеюсь, что вы меня спрячете подальше.

— А как дядя Саледин? Тензиле-енге? Они знают о том, где ты?

— Нет.

Сеид Джелиль прибрал постель, потушил свет, раздвинул занавеску на окне. В комнату проник бледный свет раннего утра.

— Надо дать отцу знать, что ты у меня, — проговорил наконец Джелиль в раздумье. — Иначе они сойдут с ума. Ты что-нибудь говорил дяде Кериму?

— Говорил. Просил, чтобы он молчал о том, что я здесь.

— Это верно, но пусть он об этом скажет, по крайней мере, отцу и матери.

— Не лучше ли, чтобы и они пока ничего не знали? Тем более, что отец уехал в Мелитополь.

— Нет, пусть дядя Керим по возвращении в Кок-Коз пойдет в Бадемлик и сообщит Тензиле-енге, что ты у меня. Пусть она успокоится.

— Удастся ли мне, Сеид Джелиль-ага, устроиться на какой-либо работе?

— Найти какую-нибудь работу можно, Рустем, но времена тяжелые. А говорить ты по-русски умеешь?

— Объясняться могу. Кузнеца в Бадемлике, дядю Тимофея, помните? Он меня учил.

— Ну что же. Завтра поищу для тебя работу, — сказал Сеид Джелиль. — А пока иди умойся. Скоро откроется кофейня, позавтракаем вместе.

— Мне бы, Джелиль-ага, поспать немного. Голова болит.

— Вот постель, ложись! А я пойду поговорю с дядей Керимом.

На следующий день Сеид Джелиль вернулся домой поздно вечером. Целый день он пробыл в городе, пока с помощью Мангуби не договорился относительно работы Рустема в корабельных мастерских.

— Придется тебе поступить пока учеником, — сказал он Рустему. — Потом будет видно. Держи себя скромно, не горячись с людьми, не говори им лишнего. Постарайся освоиться с делом быстрее, иначе церемониться с тобой не станут. Выгонят.

— С кем я буду работать? — спросил Рустем, опасаясь, что люди Джелял-бея разыщут его и там.

— С кем? О, люди там порядочные, — ответил Сеид Джелиль, — они знают жизнь лучше, чем мы с тобой.

— Вы живете, Сеид Джелиль, очень прилично. Я это сегодня заметил.

— Да, мне повезло, Рустем, — ответил Сеид Джелиль задумчиво. — Но это приличие не радует меня.

— Почему?

— Об этом поговорим после.

Рано утром Сеид Джелиль и Рустем вышли с постоялого двора, толкаясь среди шумных продавцов и покупателей, приехавших на базар; они спустились по мощенной булыжником покатой улице и, дойдя до берега моря, быстро зашагали по сырой каменистой дороге.

Через четверть часа Джелиль остановился возле зеленых железных ворот и бросил на Рустема беспокойный взгляд.

— Сейчас зайдем к управляющему, — сказал он. — Будешь стоять около меня и молчать. Ты пришел не говорить, а работать. Сандлеру нужны лишь широкие плечи и крепкие руки. А ими бог тебя не обидел. Понял, Рустем?

— Понял, Сеид Джелиль-ага!

Они прошли во двор. Из открытых дверей четырех больших помещений доносились стук молотков, скрежет токарного сверла и напильников. Из закопченного окна пристройки вылетали смешанные с сажей желтые искры. Правая сторона двора была открыта и выходила на морской берег, к пристани, у которой стояли шаланды, лодки и катера, лениво качаясь на слабых волнах. На борту чрезмерно высокого судна с погнутым носом сновали рабочие в замасленных спецовках, клепали проржавевшее железо. Из глубины трюма доносилась заунывная матросская песня. Посередине двора рабочие грузили на подводы железные решетки и чугунные листы. Кругом стоял неугомонный глухой говор мастерового люда.