Чтение онлайн

Позавтракав, я подошёл к мольберту — и хорошее настроение, вызванное мыслями о сестре, улетучилось без следа. Взгляд опять зацепился за неопрятные клочья, в которые превратилась забракованная картина.

Пора было наконец избавиться от этого непотребства.

Выбросив ошмётки, я закрепил на мольберте новый, вызывающе-белый холст. Он смотрелся приличнее, чем любые мои художественные потуги, и я строго-настрого запретил себе нарушать эту белизну, пока не найду по-настоящему достойный сюжет. Такой, чтобы получилось искусство, а не мазня.

Вопрос только — где искать?

Дело приближалось к полудню. Я решил прогуляться, чтобы немного освежить голову и, если повезёт, набраться в городе впечатлений, пригодных для переноса на полотно. Иногда такое срабатывало — наши отсыревающие кварталы, при всей своей ублюдочной серости, способны преподносить сюрпризы.

Выйдя за порог, я стал спускаться по лестнице — и неожиданно обнаружил, что на ступеньках между вторым этажом и третьим сидит какая-то девушка в короткой саржевой курточке. Она прислонилась плечом к перилам, сгорбилась и, кажется, плакала — хотя этот плач напоминал скорее скулёж, негромкий и монотонный.

Не то чтобы подобные сцены в здешнем районе были чем-то из ряда вон. У нас тут селятся те, кто хочет свободы от протухших условностей, а она, свобода, порой бывает жестока и неприглядна. Она подразумевает, что каждый решает свои проблемы самостоятельно и не лезет в дела соседей. А значит, мне полагалось молча и без лишнего трепета пройти мимо — однако я, обогнув сидящую на ступеньках и спустившись чуть ниже, остановился. Наши лица теперь оказались вровень, и я узнал её, пусть и не без труда.

Вчера она была за нашим столом в закусочной — подруга Марты, раздражавшая меня бессмысленным смехом. Я, помнится, ещё размышлял о том, что «волчок» способен вытравить красоту из женщины напрочь; она в тот раз показалась мне отвратительной.

Сейчас она выглядела и вовсе чудовищно.

Лицо превратилось в блёклую, землистую маску с налипшими следами косметики. Глаза ввалились, спутанные грязные волосы свисали на потный лоб. Из горла вырывался тот самый стон, напоминавший скулёж, а взгляд был как у затравленной шавки.

Она больше не смеялась.

Ломка после «волчка» не располагает к веселью.

— Тебе надо попить, — сказал я. — И желательно проблеваться. Станет чуть легче.

Прошло секунд десять или пятнадцать, прежде чем сказанное достигло её сознания. Она только теперь заметила, что рядом кто-то стоит. Медленно повернула голову и произнесла бесцветно:

— Уйди.

Я покопался в памяти, но имя этой дурищи вспомнить так и не смог. Спросил:

— Как тебя зовут?

Она назвала мне место, куда я могу засунуть свои вопросы. Но я терпеливо ждал, и она, скривившись, ответила:

— Мэгги Дэвис. Теперь доволен? Свали.

— Тебе пора домой, Мэгги. Вставай, я доведу тебя до такси. Деньги у тебя есть?

— Ты идиот? — Членораздельная речь давалась ей тяжело, слова выдавливались с натугой. — Некуда ехать. Всем на меня начхать. Сдохну здесь, и все будут только рады.

Мысленно выругавшись, я спросил себя — разве мне не хватало своих проблем? Почему эту курицу занесло именно сюда? Могла ведь выбрать другую лестницу для своих экзистенциальных терзаний…

Но рассуждать было поздно.

— Мэгги, слушай меня. Сейчас не дёргайся и не бойся.

Я взял её за запястья и осторожно, избегая резких движений, потянул на себя, заставил подняться. Ноги не держали её, и она повисла на мне. Сначала я собирался взвалить её на плечо, но передумал из опасения, что она заблюёт мне спину.

С некоторым облегчением я понял — пик ломки, кажется, миновал ещё до моего прихода, часа два или три назад. Что с ней творилось тогда, страшно даже представить.

Я повёл её вверх по лестнице. Она не сопротивлялась, двигаясь как безвольная кукла, но спотыкалась почти на каждой ступеньке; подъём тянулся невыносимо долго. Однако мы добрели-таки до квартиры, и я затолкал Мэгги в умывальню. Дал ей стакан воды и приказал:

— Пей.

Она сделала три глотка, и её наконец-то стошнило в раковину. Я заставил её умыться, кое-как дотащил до комнаты, и наша эпопея получила долгожданное завершение — гостья рухнула на кровать лицом вниз и отключилась наглухо, провалившись в похмельный сон. Выругавшись ещё раз (хотя уже больше по инерции), я стащил с неё сапоги, сел за стол и перевёл дух.

Подумал не без цинизма, что вот теперь, со спины, дурёха смотрится симпатичнее. Её округлая филейная часть и гладкие ножки вызывали гораздо больший эстетический отклик, чем пустые глаза и жуткая маска, в которую превратилось лицо. Я даже, взяв бумагу и карандаш, сделал быстрый набросок. Жан-Люк в такой ситуации, вероятно, и вовсе состряпал бы живописное полотно в своём излюбленном стиле. Да, композиция была как раз для него — натурщица застыла в неловкой позе, осталось только придать ей оттенок плесени.

Меня, если честно, не вдохновляют художественные эксперименты приятеля; скорее, вызывают недоумение. Я говорю ему об этом открыто, но он лишь пожимает плечами и ухмыляется. На предстоящую выставку он готовит очередное плесневелое ню.

Ну а мне по-прежнему требовались другие сюжеты. Поэтому я отложил свой набросок, поднялся из-за стола и вышел за дверь. Оставлять девицу одну я не опасался — даже если она воровка, красть в моей комнате было нечего; все остатки наличности я положил в карман.

Пару часов я бродил по улицам. Вглядывался в лица прохожих, в кирпичные фасады домов, в витрины кафе и продовольственных лавок. Фиксировал взглядом птиц на карнизах (в основном это были голуби, неопрятно-сизые и раскормленные), трещины на асфальте, металлический блеск фонарных столбов. Добрёл до съезда с холма, где расположилась бензоколонка, окантованная росчерками неона.

Заправка на какое-то время завладела моим вниманием. Я вытащил блокнот и сделал несколько зарисовок — наметил силуэты машин, между которыми бродил техник в дождевике. Но это снова было не то; я как будто не видел самого главного, упускал ключевое, связующее звено, хотя ощущал его присутствие рядом. Я напрягал фантазию, всматривался, однако решение так и не приходило.

Эта череда бесплодных попыток утомила меня не хуже, чем забег на стайерскую дистанцию. Я раздражённо сплюнул; вырвал из блокнота испорченные страницы, скомкал их и выбросил в лужу. Самому себе в такие минуты я казался бездарным клоуном, самозванцем, которого до сих пор не разоблачили только по недосмотру.

Вернувшись к дому, я не стал подниматься к себе в мансарду. Зашёл в закусочную, взял кофе и сел за свободный стол — благо таковые пока имелись. Долго сидел и листал блокнот, пересматривая наброски, сделанные в предыдущие дни. Но и среди них, увы, не нашлось ничего достойного.