Чтение онлайн

Отложив рисунки, я поднял голову.

На пороге стояла Мэгги.

Она беспомощно озиралась, словно пытаясь сообразить, что положено делать в таких местах. Её взгляд блуждал по столам и лицам, пока не упёрся прямо в меня. Она нахмурилась, и у неё в глазах наконец промелькнула мысль.

Приблизившись нетвёрдой походкой, она села напротив. Или, правильнее сказать, уронила себя на лавку, потратив на переход последние силы. С полминуты мы молча рассматривали друг друга.

Ей всё ещё было плохо, но ломка уже ушла, осталось просто похмелье. Теперь она меньше напоминала пугало с кукурузного поля — умылась тщательнее и даже, кажется, чуть расчесала волосы.

Мы приступили к светской беседе.

— Я тебя вспомнила, — сказала она. — Скотина.

— Не стоит благодарности, Мэгги.

— Я там валялась, а ты меня рисовал.

Она полезла в карман и вытащила мой смятый набросок:

— Вот, нашла на столе. Козёл похотливый. Нравится моя попа?

— Да, ничего так.

Мы помолчали.

— Где официантка? — спросила Мэгги. — Когда надо, их нет.

— Фундаментальный парадокс бытия.

— Принеси мне кофе, двойной без сливок. И чтобы побольше сахару, ложек пять.

— Твоя непосредственность меня умиляет.

— Вот и давай.

Я купил ей большую чашку — принёс, поставил на стол. Она попыталась взять её, но пальцы тряслись, последствия ломки давали о себе знать. Впервые она смутилась — отвела взгляд и убрала руки под столешницу.

— Пей без рук, — сказал я ей. — Всем плевать.

Украдкой оглядевшись, она наклонилась к чашке и сделала осторожный глоток, потом ещё два подряд. Вид у неё был жалкий и глупый — но именно в этот миг, как ни странно, я перестал воспринимать её как безмозглую курицу.

Когда чашка опустела на треть, Мэгги сняла-таки её с блюдца, хоть и вцепилась сразу двумя руками. Чашка подрагивала, но кофе не проливался, и девчонка жадно пила его, вдыхала душистый пар.

Выцедив всё до капли, он откинулась на сиденье и замерла. С минуту сидела молча, полуприкрыв глаза, потом снова пошевелилась и констатировала:

— Хоть ты и козёл, но бывает хуже.

— Ты меня осчастливила.

— Нет, серьёзно. Мне повезло, что именно ты на меня наткнулся. А то всякие попадаются, знаешь ли…

Она передёрнулась. Я спросил:

— Почему ты сидела на нашей лестнице?

— Без понятия. Заползла, наверно, под утро с улицы, чтоб не закоченеть. Не помню… Глаза открыла — ступеньки, стены, перила… Не представляешь, как было мерзко… Думала, сдохну… Сидела там часа три, боялась пошевелиться… Внизу кто-то, кажется, выходил, но сверху — нет, ты был первый… Повезло, говорю же…

— А почему домой не поехала? Вчера вечером, я имею в виду?

— Не могу больше видеть эти мерзкие рожи.

Данную инвективу я оставил без комментариев, только хмыкнул — ну да, очередная история по шаблону, банальная до оскомины. Дочь богатенького папаши (или, скажем, любовница нувориша) улепётывает из золочёной клетки — сюда, на Совиный Холм, в надежде найти здесь новую жизнь, глоток живительной свежести. Но беглянкам, к сожалению, невдомёк, что здешняя свобода условна и имеет смысл лишь для тех, кто способен распорядиться ею с умом. В противном же случае она моментально оборачивается трясиной и засасывает добычу в свою затхлую глубину.

— Ну а к Марте почему не пошла? — спросил я. — Вы же вроде подруги.

— Не говори ерунды. Мы с ней знакомы полтора дня. Она меня, скорее всего, считала забавной ручной зверушкой. Вчера меня это совершенно не задевало, сам понимаешь… А потом она поняла, что я скоро, ну…

— Потеряешь кондицию?

— Умеешь ты приласкать… Но по смыслу — да, где-то так… Тем более что Марта вечером подцепила какого-то простачка, я оказалась лишней…

Мэгги умолкла и тоскливо покосилась на свою лавку — раздумывала, похоже, о том, нельзя ли тут прикорнуть. Но, вздохнув, отказалась от этой мысли и заглянула в сумочку. Покопавшись там, извлекла мятую купюру и протянула мне:

— Принеси ещё кофе, если не трудно.

Вернувшись с чашкой, я обнаружил, что Мэгги снова держит перед собой листок со своим «портретом». Я затруднился бы описать её лицо в этот миг — она чуть заметно хмурилась, но это была не злость, а нечто иное, трудно определимое. Казалось, вместо рисунка ей подложили кроссворд.

— Странное впечатление… — произнесла она. — Нарисовал цинично, но без издёвки… Как будто обругал, но при этом и посочувствовал… Слушай, скажи мне честно… Да, кстати, как тебя зовут?

— Эрик Белл.

— Так вот, Эрик, давай с тобой без дешёвого политеса. Ответь мне прямо — я тебе отвратительна?

— Ты была отвратительна мне вчера. А сегодня на лестнице я скорее чувствовал раздражение — из-за того, что вынужден с тобой нянчиться. И да, твоя попа сегодня выглядела симпатичнее, чем лицо.

Несколько секунд она буравила меня взглядом, словно решала — залепить мне пощёчину или просто плюнуть в физиономию? Но в итоге не сделала ни того, ни другого, лишь усмехнулась криво:

— Ладно, будем считать, что я сама напросилась. Спасибо за откровенность, рисунок я сохраню… Хотя, знаешь, даже обидно. Раз уж мой… хм… вид сзади тебе понравился, мог бы нарисовать и красками, как положено. У тебя же там холст стоит наготове. А ты только карандашом, наспех…

— Я сейчас не готов использовать кисть.

— В чём проблема?

— Творческий кризис.

— Правда? — заинтересовалась она. — И чем он вызван? Не тех девушек находишь на лестнице по утрам?

До моего сознания вдруг дошёл абсурд ситуации — я сижу за столом с девицей, которая только-только обретает вменяемость после забористого «волчка», и обсуждаю с ней психологические аспекты изобразительного искусства. Впрочем, в нашем чокнутом городе это, пожалуй, норма.

— Свой предыдущий холст я порвал, потому что понял — пишу не то. Или, может, неправильно подхожу к задаче. Но в чём конкретно неправильность, никак не могу понять. Я как будто не вижу главного, хотя смотрю прямо на него. То есть видеть-то вижу, но не в состоянии распознать…

— Да уж, лучше бы я не спрашивала. Ну и как же ты преодолеваешь этот свой кризис? Вот, например, сегодня, пока я дрыхла, чем занимался?

— Бродил по городу, всматривался, сделал пару набросков.

— Знаешь, я иногда даже удивляюсь — почему нелогичными существами считают женщин? А не вас, мужиков?