Чтение онлайн

И теперь они, так сказать, в комплекте…

Над столом пронёсся сквозняк.

Пространство коротко всколыхнулось.

Стэн ещё раз открыл дневник и увидел, как на бумаге проступают новые фразы.

Когда наступило утро и освещение стало более или менее сносным, я решил перенести на холст свои вчерашние впечатления. Постарался припомнить в точности, как блестели на оконном стекле дождевые капли, и приступил к работе.

Мистические символы, обожаемые древними классиками, никогда не вызывали у меня трепета. И даже теперь, после встречи с Вестником, мне казалось, что созвездие-призрак, сложенное из капель, — просто случайность, мимолётная игра света.

Но главное — узор выглядел эффектно, и я с увлечением орудовал кистью. Впервые после долгого перерыва работа доставляла мне удовольствие. Я прорисовывал тёмный фон — размытую вечернюю улицу — и ярко-жёлтые искры, которые составляли нужную комбинацию.

Два часа промелькнули, и наконец я отложил кисть. Отошёл на несколько шагов, чтобы оценить результат. Картина была ещё не готова, но визуальный центр тяжести я проработал тщательно; уже можно было судить, стоила ли игра свеч.

Подспудно я, конечно, надеялся, что наступает миг моего триумфа.

Но опять испытал разочарование.

Созвездие на холсте смотрелось броско, но нарочито. Если бы я увидел такой сюжет где-нибудь на выставке, наверняка решил бы — художник оригинальничает, пытаясь механически втиснуть символ из классики в современную парадигму. Это выглядело не художественным новаторством, а его имитацией.

В общем, шедевра снова не получилось.

И всё же…

Было в этой картине что-то неуловимое, заставляющее задуматься. Как будто я интуитивно нащупал верный подход, просто не смог пока его осознать. Да, я по-прежнему брёл впотьмах, но уже, кажется, в правильном направлении…

Поэтому на этот раз неудача не разозлила меня.

Я без всякой истерики смыл с холста ещё влажные, непросохшие краски. Не хотелось, чтобы какой-нибудь конкурент случайно увидел моё экспериментаторство и сообразил, как довести его до ума. В этом забеге я намеревался быть лидером — единственным и бесспорным.

Кто-то постучал в квартирную дверь.

Я вышел в коридор, открыл и увидел Мэгги.

Она была бледна, как после болезни, но взгляд её окончательно прояснился. Девчонка переоделась, промыла волосы, убрала с лица штукатурку.

— Ночевала сегодня дома, — неловко улыбнулась она. — Прости, что опять тебя беспокою. Если хочешь, уйду.

— Не надо. Заходи, не стой на пороге.

Она шагнула в квартиру, сказала тихо:

— За вчерашнее — очень стыдно.

— Выбрось из головы.

— Спасибо. В качестве благодарности предлагаю угостить тебя завтраком. Шла сейчас мимо вашей закусочной, оттуда выпечкой пахнет и свежим кофе…

Мы спустились по лестнице и заглянули к Янушу. Сели за тот же самый стол, заказали завтрак; я взял сосиски, а Мэгги — сырный пирог. Она никак не могла преодолеть смущение, и разговор не клеился. Но тут весьма кстати нас заметил Ферхойтен:

— Не помешаю?

— Присоединяйся, конечно.

Вряд ли я мог назвать его своим другом, однако он был одним из немногих, чьё профессиональное мнение имело для меня вес. В своё время он отучился в Академии трёх искусств, но не закоснел в догмах из позапрошлого века. За его творчеством я следил с некоторой ревностью и скромно полагал — если кто и скажет новое слово в живописи, то это будет один из нас.

— Ну что, — спросил он, — уже подготовил что-нибудь для Салона?

— Пытаюсь, — ответил я, — но пока выходит не очень. А ты?

— Тоже в затруднении. Есть несколько готовых полотен, надо выбрать из них. Если, конечно, не осенит новая идея. Почему бы, кстати, и нет? Короче говоря, не спешу, тянуть буду до последнего.

— Ну, у нас, по-моему, только Марта уже готова и в успехе не сомневается. У неё там целая серия будет с мясными тушами, насколько я понял.

Мэгги поморщилась при упоминании Марты, но промолчала. Я же добавил:

— Позавчера они часа три теоретизировали, ещё до твоего прихода. Пытаются угадать, что нужно организаторам. Мне уже надоело слушать — одно и то же в десятый раз, как будто у них заело пластинку. Только настроение портят. Хотя тут и без них тошно — тучи эти ублюдочные…

— Эрик, — сказал Ферхойтен, — не разочаровывай меня. Не повторяй за другими глупости. Ты-то вроде бы должен соображать головой. Для художника эта серость — просто находка, если правильно подойти.

Я перестал жевать. Возникло вдруг ощущение, что я вот-вот ухвачу какую-то мысль, которая до этого ускользала. Мэгги же попросила:

— Поясните, пожалуйста. Чем хороша эта муть и слякоть? Особенно для художника? Ведь для красивой картины нужны, по-моему, яркие краски… Ну, то есть не обязательно слишком яркие, но такие, чтобы интересно было смотреть. Чтобы привлекали внимание. Разве нет? Вы только не обижайтесь, я рассуждаю как наивная дилетантка…

— Ну что вы, — сказал Ферхойтен, — я совершенно не обижаюсь. И соглашаюсь с тем, что картина должна быть интересна для зрителя. Но это лишь подтверждает мои слова. Если на картине — сочные краски, то она выделяется на общем унылом фоне. Смотрится ещё выгоднее. Я, конечно, сейчас утрирую, но суть, надеюсь, понятна? Для искусства очень важен контраст. Он — движущая сила. Контраст, например, между серым фоном и ярким смыслом, между реальностью и мечтой.

— Но если вокруг всё серое, где взять яркость? — спросила Мэгги. — Художник должен её выдумывать? Обманывать зрителя?

— Хороший вопрос. Я мог бы возразить вам в том смысле, что художественный вымысел и обман — не тождественные понятия. Воображение — неотъемлемый инструмент любого искусства. Разве мы не имеем права пофантазировать осенью о весне? Или о звёздах, скрытых за тучами? Но дело не только в этом. Сейчас я имел в виду, что серость вокруг — не помеха художнику даже в рамках строгого реализма. Потому что серость не беспросветна. Это касается и нашего города. Просветы, однако, надо вовремя разглядеть, зафиксировать, подчеркнуть — вот задача для живописца.

Мысленно я согласился с Ферхойтеном. Вспомнил, как позавчера заметил лазурный проблеск на небе, пока остальные спорили. Но нельзя было забывать и о том, что моя попытка перенести синеву на холст закончилась неудачей, хотя технически я отработал неплохо. Значит, не всё так просто. Нужно что-то ещё…

— Я не могу назвать себя художником-реалистом, — продолжал Ферхойтен тем временем. — В классическом смысле, по крайней мере. Меня упрекали даже в пренебрежении законами физики. Да, я гиперболизирую, чтобы подчеркнуть те моменты, когда сквозь привычный фон прорывается что-то новое. Но подобные удивительные процессы происходят в природе и без всяких гипербол. Даже скупые естественнонаучные термины в этом случае начинают звучать красиво…