Том 1. Стихотворения
Шрифт:
1918
«Они спустились до реки…»
<1918?>
Два сна
(Китайская поэма)
I
Весь двор усыпан был песком, Цветами редкостными вышит За ним сиял высокий дом Своей эмалевою крышей. А за стеной из тростника, Работы тщательной и тонкой, Шумела Желтая река И пели лодочники звонко. Лай-Це ступила на песок, Обвороженная сияньем, В лицо ей веял ветерок Неведомым благоуханьем, Как будто первый раз на свет Она взглянула, веял ветер, Хотя уж целых десять лет Она жила на этом свете. И благонравное дитя Ступало тихо, как во храме, Совсем неслышно шелестя Кроваво-красными шелками. Когда, как будто донесен Из-под земли, раздался рокот, Старинный бронзовый дракон Ворчал на каменных воротах: «Я пять столетий здесь стою, А простою еще и десять, Судьбу тревожную мою Как следует мне надо взвесить. Одни и те же на крыльце Китаечки и китайчонки, Я помню бабушку Лай-Це, Когда она была девчонкой. Одной приснится страшный сон, Другая влюбится в поэта, А я, семейный их дракон, Я должен отвечать за это?» Его огромные усы Торчали, тучу разрезая, Две тоненькие стрекозы На них сидели, отдыхая. Он смолк, заслыша тихий зов, Лай-Це умильные моленья: «Из персиковых лепестков Пусть нынче мне дадут варенья! Пусть в куче розовых камней Я камень с дырочкой отрою, И пусть придет ко мне Тен-Вей Играть до вечера со мною!» При посторонних не любил Произносить дракон ни слова, А в это время подходил К ним мальчуган большеголовый. С Лай-Це играл он, их дворцы Стояли средь одной долины, И были дружны их отцы, Ученейшие мандарины. Дракон немедленно забыт, Лай-Це помчалась за Тен-Веем, Туда, где озеро блестит, Павлины ходят по аллеям, А в павильонах из стекла, Кругом обсаженных цветами, Собачек жирных для стола Откармливают пирожками. «Скорей, скорей, — кричал Тен-Вей, — За садом в подземельи хмуром Посажен связанный злодей, За дерзость прозванный Манчжуром. Китай хотел он разорить, Но оказался между пленных, Я должен с ним поговорить О приключениях военных». Пред ними старый водоем, А из него, как два алмаза, Сияют сумрачным огнем Два кровью налитые глаза. В широкой рыжей бороде Шнурками пряди перевиты, По пояс погружен в воде, Сидел разбойник знаменитый. Он крикнул: «Горе, горе всем! Не посадить меня им на кол, А эту девочку я съем, Чтобы отец ее поплакал!» Тен-Вей, стоявший впереди, Высоко поднял меч картонный: «А если так, то выходи Ко мне, грабитель потаенный! Борись со мною грудь на грудь, Увидишь, как тебя я кину!» И хочет дверь он отомкнуть, Задвижку хочет отодвинуть. На отвратительном лице Манчжура радость засияла, Оцепенелая Лай-Це Молчит — лишь миг, и все пропало. И вдруг испуганный Тен-Вей Схватился за уши руками… Кто дернул их? Его ушей Не драть так сильно даже маме. А две большие полосы Дрожали в зелени газона, То тень отбросили усы Назад летящего дракона. А дома в этот миг за стол Садятся оба мандарина И между них старик, посол Из отдаленного Тонкина. Из ста семидесяти блюд Обед закончен, и беседу Изящную друзья ведут, Как дополнение к обеду. Слуга приводит к ним детей, Лай-Це с поклоном исчезает Но успокоенный Тен-Вей Стихи старинные читает. И гости по доске стола Их такт отстукивают сами Блестящими, как зеркала, Полуаршинными ногтями. Стихи, прочитанные Тен-Веем
Луна уже покинула утесы, Прозрачным море золотом полно, И пьют друзья на лодке остроносой, Не торопясь, горячее вино. Смотря, как тучи легкие проходят Сквозь лунный столб, что в море отражен, Одни из них мечтательно находят, Что это поезд богдыханских жен; Другие верят — это к рощам рая Уходят тени набожных людей; А третьи с ними спорят, утверждая, Что это караваны лебедей. Тен-Вей окончил, и посол Уж рот раскрыл, готов к вопросу, Когда ударился о стол Цветок, в его вплетенный косу. С недоуменьем на лице Он обернулся: приседая, Смеется перед ним Лай-Це, Легка, как серна молодая. «Я не могу читать стихов, Но вас порадовать хотела И самый яркий из цветов Вплела вам в косу, как умела». Отец молчит, смущен и зол На шалость дочки темнокудрой, Но улыбается посол Улыбкой ясною и мудрой. «Здесь, в мире горестей и бед, В наш век и войн и революций, Милей забав ребячьих — нет, Нет глубже — так учил Конфуций». II
Не светит солнце, но и дождь Не падает; так тихо-тихо, Что слышно из окрестных рощ, Как учит маленьких ежиха. Лай-Це играет на песке, Но ей недостает чего-то, Она в тревоге и тоске Поглядывает на ворота. «Скажите, господин дракон, Вы не знакомы с крокодилом? Меня сегодня ночью он Катал в краю чужом, но милом». Дракон ворчит: «Шалунья ты, Вот глупое тебе и снится. Видала б ты во сне цветы, Как благонравная девица…» Лай-Це, наморщив круглый лоб, Идет домой, стоит средь зала И кормит рыбу-телескоп В аквариуме из кристалла. Ее отец среди стола Кольцом с печатью на мизинце Скрепляет важные дела Ему доверенных провинций. «Скажите, господин отец, Есть в Индию от нас дороги И кто живет в ней, наконец, — Простые смертные иль боги?» Он поднял узкие глаза, Взглянул на дочь в недоуменье И наставительно сказал, Сдержать стараясь нетерпенье: «Там боги есть и мудрецы, Глядящие во мрак столетий, Есть и счастливые отцы, Которым не мешают дети». Вздохнула бедная Лай-Це, Идет, сама себя жалея, А шум и хохот на крыльце И хлопанье ладош Тен-Вея. Чеканный щит из-за плеча Его виднеется, сверкая, И два за поясом меча, Чтоб походил на самурая. Кричит: «Лай-Це, поздравь меня, Учиться больше я не стану, Пусть оседлают мне коня, И я поеду к богдыхану». Лай-Це не страшно — вот опушка, Квадраты рисовых полей, Вот тростниковая избушка С заснувшим аистом на ней. И прислонился у порога Чернобородый человек; Он смотрит пристально и строго В тревожный мрак лесных просек. Пока он смотрит — тихи звери, Им на людей нельзя напасть. Лай-Це могучей верой верит В его таинственную власть. Чу! Голос нежный и негромкий, То девочка поет в кустах; Лай-Це глядит — у незнакомки Такая ж ветка в волосах, И тот же стан, и плечи те же, Что у нее, что у Лай-Це, И рот чуть-чуть большой, но свежий На смугло-розовом лице. Она скользит среди растений, Лай-Це за ней, они бегут, И вот их принимают тени В свой зачарованный приют. <1918>
Евангелическая церковь
<1919>
Мой час
<1919>
Естество
<1919>
К ***
<1913, 1919>
Сентиментальное путешествие
I
Серебром холодной зари Озаряется небосвод, Меж Стамбулом и Скутари Пробирается пароход. Как дельфины, пляшут ладьи, И так радостно солоны Молодые губы твои От соленой свежей волны. Вот, как рыжая грива льва, Поднялись три большие скалы — Это Принцевы острова Выступают из синей мглы. В море просветы янтаря И кровавых кораллов лес, Иль то розовая заря Утонула, сойдя с небес? Нет, то просто красных медуз Проплывает огромный рой, Как сказал нам один француз — Он ухаживал за тобой. Посмотри, он идет опять И целует руку твою… Но могу ли я ревновать — Я, который слишком люблю?.. Ведь всю ночь, пока ты спала, Ни на миг не мог я заснуть, Все смотрел, как дивно бела С царским кубком схожая грудь. И плывем мы древним путем Перелетных веселых птиц, Наяву, не во сне плывем К золотой стране небылиц. II
Сеткой пуганой мачт и рей И домов, сбежавших с вершин, Поднялся пред нами Пирей, Корабельщик старый Афин. Паровоз упрямый, пыхти! Дребезжи и скрипи, вагон! Нам дано наконец прийти Под давно родной небосклон. Покрывает июльский дождь Жемчугами твою вуаль, Тонкий абрис масличных рощ Нам бросает навстречу даль. Мы в Афинах. Бежим скорей По тропинкам и по скалам: За оградою тополей Встал высокий мраморный храм, Храм Палладе. До этих пор Ты была не совсем моя. Брось в расселину луидор — И могучей станешь, как я. Ты поймешь, что страшного нет И печального тоже нет, И в душе твой вспыхнет свет Самых вольных Божьих комет. Но мы станем одно вдвоем В этот тихий вечерний час, И богиня с длинным копьем Повенчает для славы нас. III
Чайки манят нас в Порт-Саид, Ветер зной из пустыни донес. Остается направо Крит, А налево милый Родос. Вот широкий Лессепсов мол, Ослепительные дома. Гул, как будто от роя пчел, И на пристани кутерьма. Дело важное здесь нам есть — Без него был бы день наш пуст — На террасе отеля сесть И спросить печеных лангуст. Ничего нет в мире вкусней Розоватого их хвоста, Если соком рейнских полей Пряность легкая полита. Теплый вечер. Смолкает гам, И дома в прозрачной тени. По утихнувшим площадям Мы с тобой проходим одни. Я рассказываю тебе, Овладев рукою твоей, О чудесной, как сон, судьбе, О твоей судьбе и моей. Вспоминаю, что в прошлом был Месяц черный, как черный ад, Мы расстались, и я манил Лишь стихами тебя назад. Только вспомнишь — и нет вокруг Тонких пальм, и фонтан не бьет; Чтобы ехать дальше на юг, Нас не ждет большой пароход. Петербургская злая ночь; Я один, и перо в руке, И никто не может помочь Безысходной моей тоске. Со стихами грустят листы, Может быть, ты их не прочтешь… Ах, зачем поверила ты В человечью скучную ложь? Я люблю, бессмертно люблю Все, что пело в твоих словах, И скорблю, смертельно скорблю О твоих губах-лепестках. Яд любви и позор мечты! Обессилен, не знаю я — Что же сон? Жестокая ты Или нежная и моя? Поделиться с друзьями: