Чтение онлайн

Снова наступило длинное, страшное ожиданіе, потомъ опять блеснула молнія и я увидлъ, какъ голова Тома мелькнула за бортомъ и исчезла. Онъ держался на веревочной лсенк, которая свшивалась изъ лодки. Профессоръ проревлъ что-то и кинулся къ нему, но тотчасъ же снова все потемнло. Джимъ простоналъ: «О, бдняжка масса Томъ! Погибъ онъ!» и бросился къ профессору. Но профессора не было въ лодк.

Вслдъ затмъ, мы услышали пару страшныхъ вскриковъ… потомъ еще одинъ, уже не такой громкій, затмъ, еще одинъ внизу, едва слышный, и Джимъ повторилъ:

— Бдняжка масса Томъ!

И снова стало все тихо; полагаю, что можно было просчитать до четырехсотъ тысячъ, прежде чмъ молнія сверкнула опять. Когда она освтила насъ снова, я увидлъ, что Джимъ стоитъ на колняхъ, положа руки на ларь, уткнувъ въ нихъ лицо, и рыдаетъ. Я не усплъ выглянуть за бортъ, какъ уже опять потемнло, чему я былъ даже радъ, потому что мн не хотлось увидть… Но, при новой молніи, я насторожился таки и вижу: кто-то качается среди втра на лсенк… И это былъ Томъ!

— Лзь скоре! — крикнулъ я. — Лзь же, Томъ!

Голосъ его былъ такъ слабъ, а вой втра такъ оглушителенъ, что я не могъ разобрать словъ, полученныхъ мной въ отвтъ, но я догадывался, что онъ спрашиваетъ, тутъ-ли профессоръ. Я крикнулъ опять:

— Его нтъ, онъ въ океан! Ползай наверхъ! Можемъ мы теб помочь?

Все это, разумется, въ темнот, а Джимъ спрашиваетъ:

— Съ кмъ ты перекликаешься, Гекъ?

— Съ Томомъ перекликаюсь.

— О, Гекъ, какъ можешь ты позволять себ это, когда ты знаешь, что бдный масса Томъ… — Тутъ онъ страшно взвизгнулъ и откинулся съ годовой и руками назадъ, и завизжалъ снова, — все это потому, что насъ снова ярко освтило, а онъ поднялъ голову какъ разъ въ ту минуту, когда лицо Тома, блое какъ снгъ, поднялось надъ лодкою и уставилось прямо на него. Онъ принялъ его, видите-ли, за привидніе.

Томъ влзъ къ намъ, и когда Джимъ удостоврился, что это дйствительно онъ, а не его тнь, то сталъ всячески ласкаться къ нему, плакать надъ нимъ, называть его разными любовными именами, — и все это до того, что казался совершенно свихнувшимся отъ радости. Я спросилъ:

— Чего же ты мшкалъ, Томъ? Почему не поднялся сразу?

— Я не ршался, Гекъ. Я зналъ, что кто-то пронесся мимо меня внизъ, но въ темнот нельзя было узнать, кто именно. Могъ быть это ты, могъ быть Джимъ.

Онъ всегда былъ таковъ, нашъ Томъ Соуеръ: всегда обсуждалъ каждое дло. Онъ не хотлъ влзать, пока не удостоврился, гд находится профессоръ.

Въ это время буря разыгралась во всю свою мощь; громъ страшно грохоталъ и раскатывался, молніи такъ и ослпляли, втеръ свистлъ и ревлъ въ снастяхъ, наконецъ, полилъ и дождь. То нельзя было различить своей руки передъ собою, то можно было счесть нити на сукн своего рукава и видть, сквозь завсу дождя, необъятный просторъ, по которому ходили, сталкиваясь и бушуя, валы. Такая буря очень красива, но только не для тхъ, кто находится въ пространств и затерянъ тамъ, и промокъ, и одинокъ, и только что схоронилъ одного изъ своихъ.

Мы сидли вс, скучившись, на носу и говорили шепотомъ о бдномъ профессор; вс мы жалли о немъ, жалли, что свтъ такъ посмялся надъ бднягой, отнесся къ нему такъ жестоко, тогда какъ онъ старался изъ всхъ силъ; и не было у него друга или кого-нибудь, кто поддержалъ бы его и не далъ бы ему все терзаться своими мыслями до помраченія разсудка. На корм былъ запасъ всякаго платья, одялъ и всего прочаго, но мы ршились лучше сидть тутъ подъ дождемъ, чмъ идти туда разбираться во всемъ этомъ. Намъ казалось какъ-то подлымъ начать хозяйничать тамъ, гд еще все, такъ сказать, не остыло посл покойника. А Джимъ говорилъ, что ему лучше промокнуть до того, чтобы совсмъ размякнуть, чмъ наткнуться на тнь профессора среди молній. Онъ говорилъ что ему тошно и увидть-то тнь, а легче совсмъ умереть, чмъ дотронуться до нея.

Мы стали обдумывать, что намъ длать, но никакъ не могли придти къ соглашенію. Мы съ Джимомъ настаивали на томъ, чтобы поворотить назадъ и отправиться домой, а Томъ говорилъ, что съ разсвтомъ мы узнаемъ, гд находимся: можетъ быть, уже настолько не далеко отъ Англіи, что лучше намъ долетть до нея и воротиться домой на какомъ-нибудь корабл, и имть право похвастаться тмъ, что мы совершили.

Около полуночи буря стихла, показался мсяцъ и освтилъ океанъ. Намъ стало легче и захотлось спать; мы растянулись на ларяхъ, заснули и не просыпались до самаго солнечнаго восхода.

Море блистало, точно алмазы, погода была чудная и все на насъ скоро просохло.

Мы перешли на корму, чтобы достать себ чего-нибудь на завтракъ и замтили здсь, прежде всего, небольшую лампочку, тускло горвшую подъ колпакомъ у компаса. Томъ видимо смутился.

— Понимаете, что это значитъ? — сказалъ онъ. — Значитъ оно, что кому-нибудь надо быть тутъ на вахт и править рулемъ, какъ на всякомъ корабл, иначе насъ понесетъ просто по втру.

— Хорошо, — отвтилъ я, — куда же насъ несло съ тхъ поръ, какъ, гмъ… такъ произошло то?..

— Мы своротили съ пути, — сказалъ онъ съ нкоторой тревогой, — своротили, въ этомъ нтъ сомннія. Втеръ дуетъ теперь къ юго-востоку… а давно-ли это началось, намъ неизвстно.

Онъ направилъ шаръ на востокъ и сказалъ, что будетъ держаться все этого курса. Мы принялись, между тмъ, за закуску. Профессоръ запасся всмъ, что только могло потребоваться: нельзя было снарядиться лучше въ дорогу. Правда, что не было молока къ кофе, но была вода и все прочее: чугунка для топки углемъ и со всми къ ней принадлежностями, потомъ трубки, сигары, спички; тоже водки и вина, что было уже не про насъ; сверхъ того, множество чертежей и ландкартъ, гармоніумъ, мха, одяла и пропасть разной дряни, врод стеклянныхъ бусъ и мдныхъ ювелирныхъ украшеній. Томъ говорилъ, что это послднее было врнымъ знакомъ того, что профессоръ намревался постить дикарей. Нашли мы тоже деньги. Да, профессоръ снарядился въ путь основательно…

Посл завтрака Томъ научилъ меня и Джима править лодкою и раздлилъ насъ на четырехчасовыя вахты: мы должны были чередоваться безъ пропуска. Когда онъ отстоялъ свое дежурство и я смнилъ его, онъ вытащилъ листокъ и перо изъ профессорскаго запаса и принялся описывать тет Полли вс наши похожденія, помтивъ письмо: «Съ небосклона, близь Англіи». Докончивъ онъ сложилъ письмо, запечаталъ его большущей красной облаткой, написалъ адресъ, прибавивъ крупнымъ почеркомъ: «Отъ Тома Соуера, аэронавта», и сказалъ, что у стараго Ната Парсона душа въ пятки уйдетъ, когда на почт получится такой пакетъ. Я замтилъ:

— Томъ Соуеръ, вдь это не небосклонъ, а воздушный шаръ.

— Кто же говоритъ, что небосклонъ?

— А ты написалъ въ письм.

— Что же изъ этого? Разв оно значитъ, что я называю воздушный шаръ небосклономъ?

— Я такъ понялъ. Что же такое, собственно, небосклонъ?

Было тотчасъ замтно, что онъ сталъ втупикъ. Онъ видимо старался выскрести, выдавить что-нибудь изъ своихъ мозговъ, но ничего не выходило и онъ сказалъ:

— Я не знаю, да и никто не знаетъ. Это такъ себ, слово. Но слово очень хорошее. Немного другихъ получше его! Я даже полагаю, что и вовсе нтъ такихъ.