Чтение онлайн

Казалось, что все повторяют два раза каждое слово потому, что я туго соображаю, но на самом деле я просто застенчив. Очень застенчив. Я делаю усилие, набираю в грудь побольше воздуха и поднимаюсь по ступенькам на подиум, туда, где вручают награды.

Я играю в «Фортитудо» уже около года, на поле недалеко от дома, в самом сердце квартала. Все наши мальчишки из Порта Метрониа записываются сюда, и каждое лето здесь проводится турнир, двенадцать команд по восемь человек в каждой. Мы – «Ботафого» и выиграли в финале у «Фламенго». Я не капитан, так что сегодня вечером я пришел сюда спокойным, зная, что кубок поднимать придется не мне. Но я не подозревал, что будут еще и индивидуальные трофеи. Ведущий церемонии вручает мне приз, где-то здесь мама и папа, но я их не вижу. Анджело (он, конечно, в одной команде со мной) довольно улыбается, думая, что я преодолел свою застенчивость. Как бы не так! Я все еще хочу испариться, но если на тебя смотрят две тысячи пар глаз, ты не можешь делать вид, что тебе все равно. Я смутно соображаю, что было бы вежливым поблагодарить, но мысль о том, что придется говорить в микрофон, меня не увлекает. Я упираюсь взглядом в землю, и, как только чувствую, что ладонь награждающего ослабляет рукопожатие, я смываюсь в надежде, что все внимание теперь сосредоточится на следующем призере. Я быстро сбегаю по ступенькам, снова обретаю почву под ногами и попадаю в объятия ребят из моей команды, которые хотят рассмотреть приз. Я окружен ими, то есть скрыт ото всех наилучшим образом. Хрип динамика возвещает, что сейчас он скажет что-то еще. Голос ведущего монотонный; не похоже, что он сообщает что-то новое.

– Лучший игрок турнира – Тотти Франческо.

О, не-е-ет!..

Застенчивый, это верно. Прежде всего – молчаливый. Я начал понемногу говорить, когда мне было почти пять лет: мне было настолько трудно складывать слоги, что мама стала водить меня к логопеду, чтобы понять, нет ли у меня каких-нибудь патологий гортани.

– Не волнуйтесь, – успокоил ее врач, сделав несколько тестов. – Франческо нужно просто начать. Он сейчас вроде машины на ручном тормозе. Надо просто опустить этот рычаг.

Он оказался прав. Как это и случается со всеми детьми, я однажды просто перестал над этим задумываться.

Оглядываясь назад, я думаю, что на мое нежелание выражать свои чувства повлияла грусть по деду Костанте, отцу моей мамы, который приехал к нам жить после ампутации ноги и чувствовал себя не очень хорошо. Он всю жизнь ремонтировал холодильные установки, и, вероятно, постоянная смена температурных режимов – из тепла в холод – спровоцировала гангрену. Наши кровати стояли в одной комнате, и каждый вечер я, притворяясь, что уже сплю, в изумлении следил за тем, как мама снимала с деда протез и клала его около батареи. В моем понимании мама снимала с дедушки ногу, и это повергало меня в ужас. Однажды ночью я дождался, когда дедушка захрапел, поднялся с кровати, тихонько подкрался к протезу, чтобы потрогать его, и обнаружил, что он деревянный. Я стремглав бросился в кровать, рискуя разбудить деда, и спрятал голову под подушку. Позже, когда я уже ходил в школу, его состояние ухудшилось, и мама попросила соседку, синьору Скибба, приютить меня на некоторое время. Папа перетащил к ней домой кресло-кровать, я ходил в школу с ее дочками, Флавией и Робертой, и чувствовал себя замечательно. Когда дедушка умер, мама, разбирая его вещи, показала мне его пожизненное удостоверение члена фан-клуба «Ромы». Я невероятно гордился дедом.

Мне часто приходилось оставаться дома в одиночестве. И я немного этого побаивался. Это случалось по утрам, когда папа уходил в банк на работу, Риккардо, мой брат, – в школу (он на шесть лет старше меня), а маме нужно было отправляться за покупками. Она собиралась и уходила, я был все еще в постели, и спустя две минуты после того, как закрывалась дверь и стихал звук ее шагов по лестнице, подступали страхи. Мне чудилось, что кто-то есть в других комнатах, я слышал странные шумы, поскрипывания, шаркания, приглушенные звуки – кажется, металлические. Тогда я натягивал одеяло на голову, притворяясь мертвым, и думал, что, когда вор (а кто там еще может быть, как не вор?) придет обыскивать мою комнату, он будет очень удивлен и разочарован, увидев мертвого мальчика, и уйдет. Слабая стратегия, но она работала, потому что никто не входил в комнату, чтобы в ней пошарить. По крайней мере, одеяло никто не поднимал. Когда я убеждался, что опасность миновала, я включал телевизор – папа купил второй, поменьше размером, чем тот, что стоял в гостиной, и поставил в моей комнате, какой подарок! – и смотрел «CHiPs», мой любимый сериал, выкручивая громкость на максимум, чтобы не слышать пугающих звуков. Спустя несколько минут запыхавшаяся мама врывалась в комнату.

– С ума сошел? Ты же оглохнешь!

И резким движением глушила звук.

Я корчил недовольную мину, но на самом деле был счастлив, что пережил этот период одиночества, и главное, был счастлив, что она вернулась. Между нами говоря, страх полностью так и не ушел: до сих пор, когда я слышу, как срабатывает сигнализация, я делаю вид, что сплю, и надеюсь на Илари, что она встанет и посмотрит, что случилось…

«CHiPs» мне нравился, потому что в нем показывали мечту того времени: двое американских патрульных едут на мотоциклах по дорогам Калифорнии. Что можно желать сильнее, чем «Харли-Дэвидсон»? После обеда показывали «Частный детектив Магнум», потом, конечно, «Холли и Бенджи», и я не знаю ни одного игрока моего поколения, который в детстве не упивался бы историями маленьких японских футболистов. Но было и время, когда зов улицы становился сильнее. В нашем квартале все друг друга знали, и мамы были совершенно спокойны: нас легко отпускали гулять, потому что везде были десятки глаз, которые контролировали всех и каждого. Например, владельцы магазинов на Виа Ветулониа, которые в отсутствие покупателей не сидели за прилавками, как это происходит сейчас, а выходили к дверям, на тротуар и болтали друг с другом, с прохожими и даже с нами, мальчишками. Я дружил со всеми их детьми. Среди них был Антонио по прозвищу Мертвец, потому что он всегда был бледный, были Бамбино, Джанкарло (даже двое – Пантано и Чиккаччи), и еще Марко и Соня, дети баристы, и, конечно, мой неразлучный двоюродный брат Анджело. Настоящая шайка, но в хорошем смысле слова: мы никогда ничего дурного не замышляли. Ну… почти никогда.

Однажды, когда мне было двенадцать лет, мы с Анджело и Бамбино вышли на улицу без мяча и увидели, что на школьном дворе играют в футбол два брата. Они не были частью нашей компании в полном смысле этого слова, потому что появлялись на улице время от времени – наверное, предки заставляли их много учиться. Но мы были знакомы, и поэтому мы попросились к ним; всего нас получилось бы пятеро, и для игры «три на три» не хватало бы одного человека. Но они заупрямились – типа, мяч наш, а не ваш, слово за слово, и чем больше мы настаивали, тем тверже они отказывали, перепасовываясь мячом так, чтобы держать его подальше от нас. Бамбино среди нас был самым горячим, тем, кто в известных ситуациях берет на себя инициативу. Он подобрал цепь, которой привязывают велосипеды к столбам, и начал водить ей по забору школы, производя зловещие звуки. Но эти двое были упрямыми, по-хорошему сдаваться не хотели, и в итоге дело дошло до толчков. Это не футбольный матч, в таком возрасте рост важен, но еще играет роль и то, сколько времени ты проводишь на улице. Братья бежали, бросив мяч нам на растерзание. Мы принялись гонять его, радостные, что победили старших, и быстро забыли стычку. Но забыли только мы. К сожалению, когда вечером мы пришли домой, нас уже ждали матери. В такой ярости мы их еще не видели. Они только что вернулись из комиссариата, что на Виа Чилича. Короче говоря, родители этих чертовых братьев заявили в полицию о нападении на их сыновей и краже мяча, и полицейские, которые нас знали, вызвали наших матерей, чтобы закончить все примирением и не давать делу дальнейшего хода. В соглашении, помимо выплаты стоимости мяча, разумеется, было и обязательство о примерном наказании, и на несколько дней мы должны были забыть о том, чтобы шляться по улицам квартала. Но и этим дело не закончилось, на следующий день в школе нас ждал десерт: я сидел на уроке, когда послышался стук в дверь. Вошла директриса по фамилии Паракалло (внушительная такая женщина, музыку преподавала), извинилась перед учителем и, глядя на меня, как-то подозрительно вежливо попросила:

– Франческо, будь добр, выйди на минуточку.

Не повиноваться было нельзя, хотя из коридора явно потянуло жареным. Обоняние не подвело. Как только я вышел, она – фурия – схватила меня за ухо своими двумя тисками-пальцами; тиски на ее другой руке уже сжимали ухо Анджело и были глухи к его протестам. И вот нас буквально за уши потащили через всю школу, не заботясь о нашем добром имени: в это же время раздался звонок, и все, кто выходил из классов на перемену, видели эту сцену и смеялись. Где-то среди учеников хохотали и эти хреновы братья. Позорище было незабываемое.

Разумеется, то, что и худшие из моих «деяний» были связаны с мячом – не случайность. Папа рассказывал, что когда мне было всего восемь месяцев и мы отдыхали в Порто-Санто-Стефано, я давал представление, пиная на каменистом пляже оранжевый «Супер Сантос» [3] , который он мне купил, первый мяч из многих в моей жизни. Купил не для того, чтобы сделать из меня футбольного гения, ведь в восемь месяцев дети обычно еще не ходят, я же носил мяч с собой на прогулку, причем играл с ним на самых неподходящих поверхностях. Я даже спал с ним, как мне рассказывали. Не с игрушками, не со «Стальным Джигом» – роботом, который тогда был очень популярен. Только с «Супер Сантосом», и было понятно, что я чувствовал влияние, которое мяч окажет на всю мою жизнь.

Я выходил на улицу каждый день. Возвращался из школы (для этого было достаточно перейти дорогу, поскольку школа находилась напротив моего дома), что-то съедал и садился делать уроки на балконе – не ради свежего воздуха, а чтобы, завидев знакомое лицо, сразу бежать вниз, крича маме, что меня ждут.

– Уроки сделал? – Эта фраза всегда предвещала мой уход, потому что я в ответ кричал: «Да, да, да!» – и спустя секунду был уже слишком далеко, чтобы слышать следующий вопрос.

Наша компания состояла из человек тридцати, и мы считали наш квартал одним из самых классных в Риме – людный, но не бедный, с дворами, в которых можно играть, и прежде всего – оживленный в любое время суток. У меня было много родственников, по воскресеньям мы частенько кого-нибудь навещали в Трастевере или в Тестаччо. Я охотно ездил туда, но лучше всего чувствовал себя в родном квартале Порта Метрониа. Футбол целыми днями, беготня, детские проказы: одно время мы развлекались тем, что названивали в домофоны, но не просто звонили и сматывались – развлекуха была в том, чтобы представиться кем-то известным. Я изображал Джерри Скотти [4] .

– Кто там?

– Джерри Скотти!

И вот тут-то уже требовалось бежать со всех ног.

В футбол мы играли во дворах, но и на улицах тоже, потому что тогда еще не было строго определенных часов работы, и в два магазины закрывались, опускали жалюзи, иногда до пяти часов, предоставляя нам лучшие ворота, о которых мы только могли мечтать. Жители этому не очень были рады: каждый сильно пущенный в эти «ворота» мяч производил жуткий грохот и последующие ругательства, но нас это не заботило. Играли по «немецкой системе», то есть короткий пас в одно касание – классический стиль игры на тротуаре, который подразумевает контроль над тем, чтобы мяч не вылетел на дорогу. В чемпионском сезоне-2000/01 мы забили «Перудже» в похожем стиле: уйма касаний в толчее перед воротами, не давая мячу опуститься на землю. Самые большие трудности у нас появлялись тогда, когда мяч залетал на закрытый школьный двор. Мы давили кнопку звонка сторожа – сварливого дядьки – в надежде, что выйдет его сын Джиджи, наш сверстник: пацан, который почти никогда не гулял, сторонился, но был хороший и в душе добрый, не то что те двое братьев-доносчиков. Он всегда брал на себя труд вернуть нам мяч – один, два, три раза за вечер. Мы его за это любили.

Не так-то просто точно определить то время, когда я ощутил, что у меня есть талант, потому что одаренным меня считали всегда, с того самого пляжа в Порто-Санто-Стефано. Я хочу сказать, что речь не идет о суперспособностях, которые вдруг появились у меня по какой-то воле судьбы, как это бывает в комиксах, а о способностях врожденных. Возможно, первое понимание этого пришло после «Утят» – это такая игра на меткость, которой учат с детства. Цепочка ребят расставляется наверху широкой лестницы – мы играли напротив школы – и двигается сначала по горизонтали и потом, спускаясь по ступенькам, по диагонали до конца. Расстояние – около десяти метров, бьющий ставит около себя несколько мячей, которыми он должен попасть по «утятам», прежде чем они завершат свой путь. Это упражнение легкое только на первый взгляд. Тебе нужно попасть в несколько движущихся целей, сохраняя спокойствие, потому что постепенно они приближаются к концу пути и времени начинает не хватать. К тому же мячи, расставленные около бьющего, разные: накачанный, спущенный, резиновый, волейбольный… Нужно бить по каждому с нужной силой, всегда разной. Короче говоря, когда я первый раз попробовал эту игру – мне было то ли пять, то ли шесть лет, – я попал по всем целям.