Чтение онлайн

— Скажите, что я остаюсь здесь.

— То есть как это, Марина, остаешься? — И из-за плеча медсестры выступило черноусое лицо командира автобата Агибалова. — Ты забыла, что сегодня пятая годовщина нашей свадьбы?!

— Ты можешь с успехом отпраздновать ее в банно-прачечном отряде, — насмешливо сказала она.

— Ты, Марина, ревнуешь? Извините, майор, за эту семейную сцену. — Агибалов небрежно козырнул Луговому. — Мы с вами стали чаще встречаться. — Он хотел еще что-то добавить, но она угрожающе предостерегла:

— Это брат моей подруги Анны Луговой.

— Которая, если мне мне изменяет память, решила остаться в оккупированном Ростове.

— Если ты, Вадим, не прекратишь…

— То я его вышвырну отсюда, как собаку, — вдруг, вставая со стула, договорил за нее Луговой.

Она немедленно поспешила встать между ними. Из-за брезентового полога выглянуло испуганное лицо медсестры и тут же скрылось.

— Ого, я вижу, вы здесь совсем не чужой, — отступая за брезентовый полог, сказал Агибалов.

— Не забудь у дежурной сестры бутыль со спиртом, — вдогонку напомнила ему Марина.

— Нет, нет, я хочу, чтобы вы знали, он лжет, — настаивала она, когда они уже шли рядом по просеке, удаляясь от палаток госпиталя.

— Это не имеет значения, — холодно сказал Луговой.

Но она, не слушая, ухватилась за рукав его шинели.

— В том-то и дело, что никакой свадьбы не было. Это дядиной молодой жене, когда я приехала после девятого класса к ним погостить в Киев, захотелось и меня выдать замуж за военного, а он служил кем-то у дяди в штабе округа, и она устроила, чтобы мы…

Луговой взял ее за плечи и, повернув к себе, постарался сделать так, чтобы она не смогла продолжать. Никакого, даже самого слабого, гула или каких-нибудь других звуков войны уже не доходило в рощу, фронт ушел далеко вперед, и только смутное подобие зарева пробегало по краю ночного неба там, куда он ушел. С деревьев, под которыми они остановились, сыпался на них снег. Из-за Кумы подул резкий ветер, и Луговой запахнул ее полой своей шинели. Она лишь слабо запротестовала:

— Я же в полушубке.

Смеясь, они старались попасть нога в ногу, но это им плохо удавалось. На них снова сыпался снег с деревьев. Внезапно ветер прекратился, и их обволокло теплым и прелым запахом. Они и не заметили, как очутились под защитой большого и длинного стога сена. Тишина здесь стояла такая, что никакой войны нигде не могло быть.

Вдруг Марина высвободила свои плечи из его рук:

— Только не сейчас и не здесь.

В надежде сбить темп советского наступления, командование немецкими войсками на Северном Кавказе бросило против казачьей конницы авиацию.

С самого раннего утра начинались налеты «юнкерсов». Белая искрящаяся пыль, не успев осесть, снова взмывала над землей. Казаки долгими часами лежали по шею в сугробах, оттаявший под ними снег, подмерзая, примораживал к земле полы шинелей и чекменей. На белой целине вспыхивала кровь. Сбросив бомбы, самолеты, облегченно завывая, уходили за черту горизонта, чтобы через полчаса — час опять вернуться со своим смертоносным грузом. По всей степи рыдающими голосами ржали раненые лошади. По приказу Милованова с наступлением дня полки рассеивались по балкам и лесополосам, маскируясь, и возобновляли движение, как только сумерки окутывали степь.

Чакан едва удерживал в балке беснующихся лошадей. «Юнкерсы» накатывались волна за водной. Обезумевшие лошади рвались с коновязей. Сначала то Чакан, то Зеленков попеременно бегали прятаться в старый припорошенный снегом окоп, но вскоре это надоело им.

— Шабаш, не побегу больше! — ожесточенно сказал Чакан. — Как положено погибнуть, так никуда я от смерти не уйду, а не положено — значит, мне еще придется внука на ноге покачать.

Редко перепадали минуты затишья. В один из таких промежутков Чакан увидел, как идет по дороге старик в белом овчинном полушубке с байдиком [14] . Дорога была изрыта фугасками, но старик правился по ней, никуда не сворачивая.

— Скорей скатывайся к нам в балку, летят! — крикнул ему Чакан.

Старик сперва отмахнулся:

— Старый я кататься. — Но, взглянув на небо, в котором появилось звено «юнкерсов», он тут же проворно скатился по склону в балку. Докатившись прямо до Чакана и приподнимая от земли голову, сразу же поинтересовался у него — Скажи, где мне вашего главного начальника найти?

Чакан тронул рукой усы:

— Над этой балкой, например, я главный.

Но старик осмотрел его насмешливым взглядом.

— Это я сразу догадался. Твое дело у лошадей под хвостами выскребать, а мое дело не хвоста требует.

Чакан обиделся.

— Проваливай, пока я тебя не познакомил с этой штукой, — он выставил вперед карабин.

— Убить ты меня, конечно, сможешь, — спокойно возразил старик. — Но от этого ничего хорошего не получится. Я помру, и со мной помрет один военный секрет, которого никто, кроме меня, не знает.

Чакан с недоверием посмотрел на него. Черт его разберет, этого деда! Глаза у него хитрые, бородка, как у попа.

— Проводи, Куприян, его по балке в эскадрон, — неохотно сказал Чакан.

— Вот это другое дело, — вставая с земли и отряхивая с тулупа снег, сказал старик.

По дороге в штаб эскадрона он вертел из стороны в сторону головой в черной капелюхе. Вскоре они с Зеленковым по балке дошли до хутора, забитого машинами, повозками и лошадьми. В садах и на огородах стояли пушки, к скирдам соломы притулились танки. Дымились кухни, распространяя запах мясного борща и гречневой каши.

— А это что за диковина? — Старик остановился перед машиной, обтянутой серым брезентом.

Зеленков покосился на него. Чрезмерное любопытство старика рождало подозрения.

— Никак катюша?! — Он попытался отвернуть край брезента.

— Не лапай! — суровой прикрикнул на него Куприян.

— Хоть бы глазком взглянуть. У наших немецких квартирантов только и разговоров было о ней. Как же так, пройти мимо и не посмотреть! — Вздыхая, старик топтался возле машины.

— Ты, дед, не шпион? — спросил Куприян.

— Шпион, — сразу же согласился старик. — Человек один раз живет, и глаза ему даны, чтобы он ими видел и запоминал. Если бы все вместе сложить, что я на своем веку повидал, то и в чувал не влезет. А мне все мало. Ноги уже старые, но я им покоя не даю. По-моему, неправильно господь распорядился, чтобы человек половину своей жизни спал. Сколько бы он за это время успел по земле постранствовать. Ты вот не дал мне на эту штуку посмотреть и покоя лишил.