Чтение онлайн

Маленькая святая ложь. А она ответила:

— Ну и что, натяни прочную резинку, и никто ничего не узнает. Заплатишь долларами, я с тебя возьму только три сотни. У тебя есть наличные?

В Мехико у нас просто не хватило пороха держаться на равных с именитыми командами. Я был на финише седьмым, а Рассел — восьмым, причем всю дистанцию он шел за мной почти вплотную, обычное дело между членами одной команды, когда каждый из кожи вон лезет, чтобы доказать, что он — быстрейший, и наносит удары в своей манере.

В этот уик-энд моей очередной любовницей стала Мария Тереза Санта Каравака, студентка юрфака университета Мехико, которая открыто презирала меня («Рекламный крестьянин» — так она меня называла) и все то, чем мы занимались, она участвовала в съемках (как довела до моего сведения) единственно из желания доставить побольше неприятностей своему отцу. Теперь у него в банке возникнут страшные проблемы — радовалась она. На всех фотографиях Мария Тереза сияла одной и той же искусственной улыбкой. А я на них выглядел как выжатый лимон.

Панагян позвонил мне в гостиницу в Мехико, чтобы сообщить, что эти фото он считает пока самыми лучшими. Ему пришелся по душе мой «надменный» вид, как он это обозвал. И ему было наплевать, какой ценой мне дался этот снимок.

К тому времени, когда мы перебрались в Италию для участия в гонках «Гран-при» в Сан-Марино и открытии сезона в Европе, Бенкинс вкупе с компьютером добавил машинам новое тройное заднее крыло и приподнял нос на три миллиметpa. He думаю, что это незначительное аэродинамическое новшество сыграет существенную роль. Все, что нам надо, — это мощность.

— Я этим сейчас занимаюсь, — заявил Бенкинс своим глубоким бархатным голосом.

Фил с ужасом смотрит на меня и делает еще один шаг назад, а я бросаюсь к нему, пытаясь уцепиться за рубашку и притянуть его к себе. Но Фил быстро отступает еще на два шага и оказывается прямо на пути «бенеттона», которого он совершено не слышит, уставившись на меня. У Беренсона еще было время сбросить газ, я даже слышал, как он сделал это, но уже не было времени затормозить. Было слишком поздно. Переднее крыло вонзилось Филу в лодыжки, отшвырнув его в сторону, а потом, превратившись в облако из частиц стекловолокна, отбросило его обратно к машине. Фил врезался головой в трубу ограждения, отлетел назад и перекувырнулся через заднее крыло. Его большие желтые наушники лениво взлетели в синее небо Монако вслед за волосяной накладкой.

Лимузин чуть прополз вперед и остановился. Дождь барабанил по крыше, а по обе стороны дороги поднимались и опускались зеленые поля сочными волнами, которые с удалением становились водянисто-серыми. Впереди и позади нас длинной вереницей ползли машины «порше», «феррари», «мини», «мерседесы», «ягуары», «бентли», «рэнджроверы» и «рентакары» — направляясь к кладбищу по узкой дороге. Нам полагалось возглавлять процессию, но когда мы добрались до дороги, все уже было забито машинами, так что мы оказались где-то в середине своей траурной колонны. Сьюзен сидела рядом со мной в длинном черном платье и синтетической, взятой у кого-то, шляпке на голове. Джош, ее девятилетний сын, и Сью Вторая, ее трехлетняя дочь, причесанные и одетые подобающим образом, сидели на откидных сиденьях лицом к нам.

— Почему мы живем в этой скверной стране? — спросила Сьюзен, пристально глядя на дождь. Сью Вторая соскользнула со своего сиденья и прижалась к ноге матери.

— Мамочка, ты же любишь наш дом?

Сьюзен наклонилась, притянула дочь к себе, обняла, посадила на колени.

— Конечно, я люблю наш дом.

— А еще ты любишь соседей, — вступил в разговор Джош. — Кроме этих засранцев Фергюсонов.

Теперь он единственный мужчина в семье. Прямая осанка и храброе лицо. У него был нос Фила, но мальчик будет ростом выше отца.

— Не называй их так, Джош!

— Ты сама всегда о них так говоришь.

— Но не сегодня, — возразила Сьюзен.

Мы проехали в молчании несколько ярдов, но показалось, что на это ушло целых десять минут.

— Я не думала, что будет так много народу, — сказала Сьюзен, повернувшись к окну. — Не знала, что стольким людям он был дорог. Считала, что знаю всех его друзей, но, клянусь, половину людей, что приехали утром, в жизни не видела. Я рада, что ты здесь, Форрест. Знаю, мне надо к этому привыкнуть, но не хочу встречать их одна.

— Они же — и твои друзья, — возразил я, желая хоть как-то ее подбодрить.

Остановка.

Опять ползем.

Остановка.

В церковь набилось полно народу, а когда после окончания службы вышли наружу, то чуть не ослепли от мощных ламп, направленных нам в лица телевизионщиками.

Потребовалось несколько секунд, пока до нас дошло, что здесь за стенами церкви собралось двести, а то и триста человек; целый лес зонтиков и цветов, мокрых от дождя и блестевших в лучах прожекторов.

Похоронной процессии потребовалось не менее часа, чтобы преодолеть пять миль до кладбища. Но это и не важно! Никто никуда не спешил, земные дела подождут.

Кладбище располагалось на южном склоне холма. Похоронный оркестр ежился от холода под навесом из брезента, несколько сот человек терпеливо мокли под нескончаемым дождем. Когда гроб опустили, викарий вверил душу Фила Богу, а оркестр несколько раз сыграл величавую мелодию, почему-то напомнившую мне песенку: «Обезьяна обматывает хвостом флагшток». Я не слышал этой вещи уже лет двадцать, а сейчас слова этой маленькой глупой песенки вертелись в моей голове вместе с мелодией. «О, обезьянка мотает хвост на флагшток, на флагшток». Трубы и саксофоны, ударники и кларнеты пищали и громыхали, придавая проводам Фила шутовской оттенок. Происходящее больше походило на оживленную вечеринку. Но это был его выбор. Сьюзен сказала, что они обсуждали этот вопрос на случай преждевременной смерти одного из супругов, наставления Фила на этот счет были неординарными.

Мы бросили по комку земли на крышку гроба, постояли несколько секунд, наблюдая, как под дождем комки превращаются в жижу, как маленькие грязные ручейки стекают по лакированному дубу. Оркестр смолк, и мы вернулись к машине, с трудом переставляя ноги в высокой мокрой траве. К нам склонялись озабоченные лица, залитые дождем, и выражали соболезнование, твердя, как они сожалеют о случившемся, о том, какая это ужасная потеря.

Никто не знает, что говорить перед лицом смерти. Но даже если бы и знали, это звучало бы все равно фальшиво, это была бы только фраза, помогающая преодолеть неловкий и болезненный момент. Мы живы, а он — нет, и ничто из сказанного не изменит этого порядка вещей. Потому мы бормочем первое, что приходит на ум («Я так сожалею, Сью», «Он был чудесным парнем, Сьюзен. Чем мы можем тебе помочь?» «Через неделю на небесах ангелы преподнесут ему турболеты»), и отходим от могилы, зная, что эта земля с разинутой пастью ждет нашего возвращения. По пути к машине Сьюзен улыбалась и пожимала протянутые руки. Наконец нырнула в лимузин, радуясь, что обрела убежище. На обратном пути Джош резким движением вытер рукавом бороздку слез с щеки Сью Второй, и мы какое-то время молчали.

Неожиданно Сьюзен взяла мою руку и заговорила:

— Когда я впервые встретила Фила в заброшенном песчаном карьере, за нашей деревней, в Мидленде, это было — о, целых двадцать лет назад. Мы учились в одной школе, но он был на три класса старше меня, поэтому я знала, кто он, но фактически никогда не встречалась с ним. В тот день он соревновался с еще более старшими парнями, они заключили пари, кто быстрее съедет на велосипеде с крутого склона песчаной выработки. Только ему удалось доехать до подножия холма. Кажется, он выиграл что-то около фунта, а я пряталась еще какое-то время после того, как все ребята разошлись по домам, наблюдая за ним. И когда Фил стал откапывать доски, которые он заранее зарыл в песке, чтобы велосипед не увяз, я подумала: «Вот это да…» Он — ловкач, но он — победитель. Я хочу сказать, он всегда рисковал, Форрест. Но лишь тогда, когда знал, что игра стоит свеч.