Чтение онлайн

К февралю Аквилий и Кассий прониклись друг к другу таким доверием, что стали обсуждать еще более смелый план. Почему надо останавливаться у границ Понта? Почему не проучить царя Понта и не вторгнуться в пределы его государства? Легион римской провинции Азия был в отличной форме, то же самое можно было сказать и о войсках милиции, расположившихся между Смирной и Пергамом. Тут в голову Гая Кассия пришла еще одна блестящая мысль.

– Если мы пригласим Квинта Оппия из Киликии, то у нас будет на два легиона больше, – сказал он Манию Аквилию. – Я пошлю в Тарс гонца и приглашу Квинта Оппия приехать в Пергам и обсудить будущее Каппадокии.

Оппий всего лишь пропретор, я же проконсул. Значит, он должен мне подчиняться. Я скажу ему, что лучший способ усмирить Митридата, – атаковать его с тыла.

– Говорят, – мечтательно произнес Аквилий, – что в армянской Парве до семи десятков крепостей, доверху заполненных золотом Митридата.

Но Кассий был военным человеком из военной семьи и отвлечь его от военных планов было нелегко.

– Мы вступим в Понт одновременно в четырех местах по течению реки Галис, – с воодушевлением продолжал он. – Армия Вифинии захватит Синопу и Амис на побережье, затем двинется в глубь страны вверх по течению Галиса. У них там не будет проблем с фуражом, и это очень важно, потому что в вифинском войске много верховых и вьючных лошадей. Ты, Аквилий, возьмешь один мой вспомогательный легион и нанесешь удар в Галатии. Я же поведу милицию по реке Меандр во Фригию. Квинт Оппий может высадиться в Атталее и двинется через Писидию. Мы с ним выйдем к Галису до тебя с вифинянами. Когда к реке выйдут сразу четыре армии, Митридат растеряется и не будет знать, что предпринять. Он вовсе не грозный властелин, мой дорогой Аквилий. Золота у него куда больше, чем солдат.

– Он обречен, – отозвался Аквилий, думая о семидесяти сокровищницах, полных золота.

Кассий значительно покашлял.

– Нам надо лишь подумать об одном, – сказал он совсем другим тоном.

– О чем? – быстро отозвался Маний Аквилий.

– Квинт Оппий – человек старого закала. Да пребудет Рим, честь превыше всего и так далее. Он из тех, кто и помыслить не может, чтобы немножко заработать на стороне, участвуя в несколько сомнительных предприятиях. Он не должен услышать от нас ничего, что поколебало бы его в убеждении, что мы действуем исключительно во имя торжества справедливости в Каппадокии.

– Тем лучше для нас, – хмыкнул Аквилий.

– Мне тоже так кажется, – с удовлетворением в голосе отозвался Кассий.

Пелопид пытался не обращать внимания на пот, градом кативший по его лицу, старался спрятать руки, чтобы тот, кто сидел на троне, не видел, как они дрожат.

– После чего, великий царь, проконсул Аквилий велел мне уходить и больше не возвращаться, – закончил он.

Царь и бровью не повел. Его лицо оставалось таким же, что и в течение всей аудиенции: спокойным, даже безразличным. За сорок лет жизни, из которых он процарствовал двадцать три, царь Митридат VI Эвпатор научился скрывать свои чувства, если, конечно, что-то его особенно не раздражало. А то, что он услышал от Пелопида, не разгневало его. Он, собственно, и ожидал услышать нечто подобное.

Вот уже два года он жил с надеждой, порожденной известиями о том, что Рим вступил в войну со своими италийскими союзниками. Инстинкт подсказывал ему, что настал благоприятный момент, который нельзя упускать, и он написал письмо своему зятю Тиграну с призывом быть наготове. Когда же выяснилось, что Тигран – его верный союзник в любых начинаниях, Митридат решил сделать все, чтобы осложнить для Рима его войну с Италией. Он отправил послов к италикам – Квинту Поппедию Силону и Гаю Папию Мутилу в их новую столицу Италику, и предложил денег, оружие, корабли, даже солдат, чтобы усилить их собственную армию. Но, к его удивлению, послы возвратились ни с чем. Силон и Мутил отвергли помощь Понта с гневом и презрением.

– Передайте царю Митридату, что спор Италии с Римом не его дело. Италия не станет помогать чужеземным царям плести козни против Рима, – был их ответ.

Словно улитка, которую укололи прутом, царь Митридат замкнулся в своей раковине и написал Тиграну новое письмо с просьбой запастись терпением, ибо нужный момент еще не настал. Впрочем, он уже не был уверен, что такой момент вообще когда-либо настанет: Италия весьма нуждалась в военной и прочей помощи, дабы отвоевать свою независимость, и тем не менее позволила себе больно укусить руку, щедро предлагавшую самое необходимое.

Митридат был в смятении. Он никак не мог принять решение и твердо следовать ему. То ему казалось, что пришло время объявить войну Риму, то его одолевали сомнения. Его раздирали противоречивые чувства, но он должен был держать их при себе. У Митридата Понтийского не было преданных советников. Он не доверял никому, даже своему зятю Тиграну, который сам был великим царем. Его придворные терялись в догадках: что же предпримет их повелитель, объявит он войну или нет?

Потерпев неудачу с италиками, Митридат обратил свой взор на Македонию. У этой римской провинции была обширная граница с варварскими племенами севера. Если там что-то начнется, то Риму придется потратить много сил и средств на укрощение неприятеля. Митридат послал туда своих людей орошать семена давней ненависти к Риму среди бессов, скордисков и других народов Мезии и Фракии. Это привело к тому, что Македония испытала такой натиск варварских племен, которого не знала многие годы. Обуреваемые желанием крушить и разрушать, скордиски добрались до религиозного центра Додоны. К счастью, наместником Рима в Македонии был достойнейший и неподкупный Гай Сенций, и в сочетании с легатом Квинтом Бруттием Суррой, они являли собой надежный оплот.

Когда выяснилось, что Сенций и Бруттий Сурра не собираются обращаться к Риму за помощью, Митридат попытался устроить смуту в самой Македонии. Вскоре после того, как царь принял такое решение, в Македонии появился некто Эвфен, провозгласивший себя прямым потомком Александра Великого, на которого он был на удивление похож, и заявил о своем желании стать царем. Жители таких культурных центров, как Фессалоника и Пелла сразу распознали в Эвфене самозванца, но у простого народа в провинции он вызвал горячее сочувствие. К несчастью для Митридата, Эвфен оказался лишен боевого духа и так и не сумел сплотить вокруг себя своих приверженцев и организовать войско. Сенций и Бруттий Сурра погасили разгоравшийся пожар своими собственными силами и не потребовали от Рима ни денег, ни солдат, на что очень рассчитывал Митридат.

Уже два года шла война Рима и его италийских союзников, но Митридату никак не удавалось осуществить свои замыслы. Он пребывал в постоянных душевных терзаниях и не мог ни с кем поделиться своими сомнениями.

Внезапно царь утратил свою неподвижность, и все придворные вздрогнули как по команде.

– Что еще тебе удалось узнать во время второго и весьма долгого пребывания в Пергаме? – спросил он Пелопида.

– Еще я узнал, что Гай Кассий привел свой легион в состояние боевой готовности, а кроме того, по его распоряжению проходят подготовку два легиона милиции, о Всемогущий, – Пелопид облизал пересохшие губы и продолжал, давая понять, что если его миссия и не увенчалась успехом, он по-прежнему беззаветно предан царю. – Теперь у меня во дворце наместника в Пергаме есть свой человек, великий царь. Перед моим отъездом он сказал, что, по его мнению, Гай Кассий и Маний Аквилий задумали вторгнуться в пределы Понта весной, вместе с Никомедом из Вифинии и Пилеменом из Пафлагонии. Вполне возможно, с ними будет наместник Киликии Квинт Оппий, который посетил Пергам и вел переговоры с Гаем Кассием.

– Ну, а как относится к этому плану сенат и народ Рима? – осведомился Митридат.

– Если верить дворцовым слухам, о Великий, то официального одобрения пока не получено.

– От Мания Аквилия этого вполне можно ожидать. Если, как говорится, яблоко от яблони недалеко падает, то он такой же корыстолюбец, как его отец. Он хочет золота. Моего золота! – Полные красные губы Митридата растянулись в презрительной улыбке, обнажив большие желтые зубы. – Похоже, наместник римской провинции Азия хочет того же. И наместник Киликии тоже. Триумвират золотоискателей.

– Похоже, Квинт Оппий не корыстолюбив, о Великий, – заметил Пелопид. – Они всячески уверяли его, что все это лишь ответная мера против нашего вторжения в Каппадокию. Насколько я могу понять, Квинт Оппий из тех, кого в Риме называют человеком чести.

Царь впал в молчание. Его глаза устремились в пространство, губы беззвучно двигались, словно у рыбы. «Одно дело нападать, другое защищаться, – размышлял он. – Они пытаются прижать меня к стенке. Хотят, чтобы я бросил оружие и позволил этим, так называемым правителям мира, безнаказанно грабить мою страну. Страну, которая дала мне убежище, когда я был бездомным мальчишкой, страну, которую я люблю больше жизни. Страну, которую я хочу видеть правительницей всего мира».