Чтение онлайн

Царь задумался. Бумага и впрямь, похоже, была подложной. Не так глуп Пимен, чтобы полгода прятать убийственную улику. Он с досадой взглянул на Грязнова, ожидая от него новых доказательств. Но тот, замешкавшись, молчал. Миг был решающий. Малюта понял: пора!

— Ведомо мне стало, великий государь, — вкрадчиво начал он, — что ближние твои люди Пимена упредили, чтобы успел все концы попрятать.

Скрипнул зубами царь:

— Кто упредил?!

Возвысив голос Малюта позвал:

— Эй, молодец! Сам обзовёшься али назвать тебя?

Шатнулся из опричного строя черноусый красавец.

— Сам обзовусь!

— Подойди сюда, — приказал царь. — Кто таков?

— Боярский сын Ловчиков Григорий.

— Говори!

— Господин мой князь Афанасий Вяземский посылал меня в Новгород. Велел передать владыке Пимену, чтоб ждал тебя и готовился.

Царь изумлённо повернулся к стоящему за спиной Вяземскому.

— Афоня, ты?!

— Дозволь оправдаться, государь, — заливаясь бледностью проговорил Вяземский. И смолк, заглянув в ослепшие от ненависти глаза царя.

— Сгинь, — сквозь зубы процедил царь. — Езжай в Слободу, жди меня там.

На ватных ногах Вяземский спустился вниз по крутой лестнице, побрёл пол двору как пьяный. И не успела свита потесниться, чтобы занять образовавшуюся пустоту, как Малюта, не ожидая повеления, взбежал по ступеням на освободившееся возле трона место, заодно оттеснив Василия Грязнова.

Ну хват, с невольным восхищением подумал Грязной, сверля глазами рыжий затылок. Этак он скоро и меня сожрёт. Нешто укоротить? И вдруг ощутил как напряглась спина Малюты. Затылком чует, сатана, понял Грязной. Нет, с этим лучше не связываться. Проглотит и не заметит.

Царь тяжело молчал, переживая измену Вяземского. Наконец поднял голову и встретился глазами с Григорием Ловчиковым.

— Царской милости ждёшь? — спросил царь. — Изволь. За то, что измену открыл, жалую тебе ...тридцать серебряных.

Помедлил, дожидаясь пока отсчитают деньги, и закончил:

— А теперь спознаешься с палачом. Не прогневайся, доносчик — первый кнут. Сегодня господина предал, завтра меня предашь. А ну, Сысой, покажь новгородцам, как на Москве секут. Да поспешай, эвон тут сколь народу по тебе скучает.

Ловчиков не успел опомниться как оказался раздетым донага и распластанным на скользкой от замёрзшей крови деревянной «кобыле». Великан Сысой, поплевав на ладони, взял трёхсаженный тяжёлый кнут с махрами у кнутовища и свинцовыми пулями на конце. Отошёл, помахивая клешневатой ручищей, и вдруг, хищно оскалясь, обрушил на поясницу казнимого страшный удар, сломавший ему позвоночник. Истошный крик смолк после второго удара, перерубившего шею жертвы.

Опричники потрясённо молчали. Едва ли не у каждого на совести был извет да не один. Царь понимал, какие мысли бродят в опричных головах. Дубье! презрительно думал он, о вас же забочусь, ведь и на вас доносчики найдутся, а после этого случая глядишь и поопасаются. Царь был доволен собой. Он знал, что история про то, как он сначала наградил, и тут же казнил доносчика, станет в народе притчей. Про царский суд, суровый и справедливый как суд Соломонов, будут петь на майданах слепые сказители.

И только измена Вяземского отравляла душу. Афанасий был последним человеком, которому он доверял почти до конца. Осыпал милостями, ел с одной тарелки, поверял все тайные думы. И этот предал! Воистину предают только свои. После Курбского это была самая чёрная измена. Кому верить, кому?

Царь помрачнел. Суженным взглядом окинув толпу продрогших новгородцев, крикнул:

— С доносчиком кончили, пора за изменников браться. Эй, Малюта, начинай! А ты, Пимен, гляди! На тебе эта кровь, не на мне!

Грузный Малюта косолапо пошёл вдоль сгрудившейся толпы, выбирая жертву. Толпа заворожённо следила за ним, не смея встретиться взглядом. И хотя все понимали, что смерть всё равно не минует, каждый отчаянно молил Бога: только бы не меня! Наконец взгляд палача упёрся в юного княжича Ростовского-Лобанова.

— Ты! — поманил Малюта.

Сообразив, что его сейчас будут убивать, княжич отступил назад, миловидное лицо его исказилось.

— Кому сказал! — прикрикнул палач. Давясь беззвучным рыданием, юноша вышел из толпы, которая облегчённо сомкнулась за ним. Малюта сгрёб его за ворот, и, подтащив к плахе, поставил на колени. Не спеша, наслаждаясь смертной истомой жертвы, придавил голову княжича к бревну плахи, примерился, и, гыкнув, обрушил тяжёлый топор на ребяческую шею. Лезвие глубоко вошло в плаху, голова отскочила, свалилась в снег, из перерубленных сосудов густо выхлестнула алая жижа. Толпа отозвалась сдавленным воплем.

И завертелась кровавая круговерть.

Опричный дьяк выкликал очередное имя Названного выхватывали из толпы, волокли к месту казни, где распоряжался Малюта. Тем, кому повезло, просто отрубали голову, иных секли кнутами, подвешивали на крючья.

Короткий зимний день быстро утекал, а толпа повинных смерти таяла медленно. Царь подозвал Малюту, велел поспешать. Тем временем вернулся с добычей дворецкий Салтыков. Из возка выгрузили тайную казну Сырковых: двенадцать перепачканных землёй кожаных мешков по тысяче рублей в каждом. Царь повеселел. Таких громадных денег хватит на полгода войны. А есть ещё и другие купцы новгородские...

Алексею Сыркову досталась смерть лёгкая, но для христианина позорная. Его повесили. Рядом вздёрнули ещё полуживого Фёдора. Сырковских домочадцев, включая женщин и детей, повесили за ноги.

Первый судный день подошёл к концу, когда царь снова вспомнил о Пимене. Казнить архиепископа без согласия церковного собора царь не решился, он придумал для него другую расправу.

— Глядите на него! — крикнул он, указывая на Пимена. — Это он теперь смирный агнец, а давно ли себя не ниже царя мнил. Мою новгородскую вотчину под себя подмял, мой наместник у него в услужении. Возгордился ты, поп, паче гордости. Думаешь, ежли белый клобук надел, так и Бога за бороду ухватил? На царя обиделся, что на митрополию не поставил. А к чему тебе митрополия московская, ежли ты доходов против неё втрое имеешь. Аль не так? Сам на золоте сидишь, а город царю за три года задолжал. Ладно, Пимен. Я царь добрый, зла не помню. За все твои вины жалую тебя... в скоморохи! А ну, ребята, обрядите его.

Под радостное улюлюканье опричников Грязной сорвал с Пимена белый клобук и напялил загодя припасённый скомороший колпак с бубенцами.

— Раз ты теперь у нас скоморох, — продолжал царь, — то надобно тебя оженить. Эй, ведите сюда невесту!

Глумливым хохотом опричники встретили появление «невесты» — старой сивой кобылы.

— Ну, Пимен, — давясь от смеха, приказал царь. — Залазь на невесту! Что, аль не знаешь как на девку залазят? Подсобите ему, а то ведь не управится по-стариковски.

Двое опричников живо подсадили владыку на кобылу лицом к хвосту, привязав ему ноги под брюхом.

— А теперь, — напутствовал царь, — отправляйся в Москву, там мы твою свадьбу сыграем. А чтоб в дороге не скучал, Васька, дай ему волынку.

Грязной сунул в руки владыке скоморошью волынку.

— Играй! — приказал царь.

Пимен покорно дунул в деревянную трубку, волынка издала непристойный звук. От нового взрыва хохота поднялось над Городищем слетевшееся на поживу вороньё. Хохотали опричники, хохотала царская челядь, хохотал довольный своей выдумкой царь. И только толпа уцелевших новгородцев молча с тоскливым ужасом наблюдала за тем, как москвичи глумятся над их владыкой.