Чтение онлайн

— Тихон! — сказал Григорий. — Дай им крест, пусть целуют.

Стефанида по обыкновению пробудилась до свету. Утро прошло в обычных хлопотах, в пригляде за скотницами, дворовыми и сенными девками. Уже собираясь звать домочадцев за поскудневший стол, хозяйка спохватилась, что в доме нет соли и послала за ней к соседям невестку. Жена Бажана Орина была в тягости, поэтому свекровь шибко не трудила её, но и засиживаться не давала, чтобы не повредить младенцу. Услышав лай собак, Стефанида мельком взглянула в окошко и стала оседать на пол — в настеж открытые ворота гурьбой входили чёрные люди.

Бажан и Роман сидели в верхней горенке. Как только появились опричники, отец запер сыновей снаружи. Сверху в слюдяное оконце они видели всё, что творилось во дворе, слышали как внизу громыхают, покрикивают, таскают что-то тяжёлое. Потом они увидели, как вывели во двор связанного отца, тащат за длинные волосы священника Тихона, пинком вышвырнули с крыльца старого Неклюда. С десяток опричников перешли к надворным постройкам, человек пять вошли в мастерскую, трое, обнажив длинные ножи, двинулись к хлевам резать скот. Потом заскрипели тяжёлые шаги. Двое опричников, переговариваясь, поднимались по ступенькам наверх. Лязгнул засов, возникла ражая морда в чёрной шапке.

— Гля, Петря, кто тут прячется.

Связывать братьев опричники поленились. Награждая тычками в загривки согнали их вниз по лестнице, вывели на крыльцо, и тут на свету впервые разглядели Бажана.

— Ишь какой красавец, — гыгыкнул опричник, спускавшийся первым.

Красный туман застлал глаза Бажана. Протяжно зарычав, сверху обрушился на опричника. Оседлав поверженного, схватил его за уши и с размаху ударил затылком о каменный жёрнов, положенный у крыльца вместо приступка. Опричник был уже мёртв, а Бажан, чудовищный в ярости и уродстве, всё гвоздил его пудовыми кулаками.

Второй опричник судорожно шарил у пояса ища саблю, как вдруг взлетел на воздух, подброшенный могучими руками Романа и, тяжело перевернувшись через голову, грянулся оземь, сломав шею. Братья отбежали от крыльца, затравленно оглянулись. Со всех концов двора, на ходу обнажая оружие, к ним уже бежали чёрные, отрезая отступ. Мелькнули на миг растерянные родные лица. Связанный отец что-то кричал.

— Братаня, к саду! — прохрипел Бажан.

Роман в несколько прыжков достиг старого плетня, отделявшего двор от сада и уже готов был перебросить через него мускулистое тело, как вдруг почувствовал, что брата рядом нет. Отчаянно обернувшись, увидел, что брат как хромая утка ковыляет за ним, но куда быстрее настигают его чёрные с копьями и саблями.

Прощально проплыло в памяти синеглазое лицо Марфы, и, легко выдернув из плетня берёзовый кол, Роман, бесшабашно усмехаясь как перед потешной дракой, пошёл навстречу бегущим.

...Час спустя дом уже пылал. Разъярённые опричники обшаривали дворовые пристройки, добивая последних холопов. А в соседском подвале корчилась в преждевременных родах вдова Бажана Орина, выталкивая в этот страшный мир наследника рода Палицыных.

Грянул судный день для священства новгородского. Со старинной вечевой степени у Никольского собора огласил глашатай царёв указ. За измену государю облагалось духовенство Великого Новгорода вирой неслыханной. С архимандритов по две тысячи золотых, с настоятелей по тысяче, с соборных старцев по пятьсот, с простых попов по сорока рублёв. С неплательщиками разговор короткий — правёж.

Правёж в Новгороде — дело привычное. Исстари били палками на базарной площади неисправных должников до той поры, пока либо сам не заплатит, либо кто другой не выкупит. Только теперь на правёж толпами пригоняли святых отцов — именитых настоятелей и простых попов. Столбов правёжных для всех не хватало, ставили к коновязи. Били нещадно, оглашая округу сочными ударами по спине или по пяткам. Крики старцев оглашали площадь, растравляли сердобольных. Однако жертвовали мало, мысля: не пришлось бы самим откупаться.

...На правом берегу Волхова, там где река уже покидает город, стоит на пологом скате древний Антоньев монастырь. В стародавние времена появился в Новгороде монах-итальянец Антоний по прозвищу Римлянин. Поведал, что приплыл сюда по воде на камне. В подтверждение чуда показывал лежавший на берегу огромный валун. На этом месте и заложили новый монастырь.

Среди прочих новгородских монастырей Антоньев всегда был наособицу. Славился учёными монахами и библиотекой не хуже софийской. Ревнители православия подозревали монастырь в ереси, зато сюда часто наведывались иноземцы и даже среди братии имелись таковые.

Правил монастырём игумен Гелвасий, инок вельми учёный и нравный. Но пришёл и для него чёрный день. Не смог собрать к урочному часу откупную виру, и приехали за ним опричники, забрали гордого игумена на правёж, а вечером привезли на худых дровнях еле живого. Сам идти на отбитых ногах Гелвасий не мог, и братия внесла его в келью на руках. Так повторялось четыре дня.

На пятый день, воротившись с правежа, игумен призвал к себе инока Фому. Братия дивилась: зачем Гелвасию понадобился этот незаметный молчаливый монашек, целыми днями переписывавший Четьи Минеи?

Когда Фома увидел игумена, у него сжалось сердце. Гелвасий лежал без кровинки на опухшем лице, дышал тяжело, с хрипом. Но взгляд был тот же — живой, взыскующий. У изголовья лежала раскрытая Библия.

— Иоанна Богослова перечёл, — слабым голосом проговорил игумен. — Все один к одному. Вот послушай: «Третий Ангел вылил чашу свою в реки и источники вод и сделалась кровь». Я и подумал: а ведь Волхов-то ныне красный от крови. И всадников видел — царя с Малютой. Под царём конь белый, под Малютой рыжий. И тут сходится: «Конь белый и на нём всадник, имеющий лук, и дан был ему венец... И другой конь, рыжий; и сидящему на нём было дано взять мир с земли, и чтобы убивали друг друга. И дан был ему большой меч»... Выходит, настал для нас судный день, Фома. Явился третий ангел. Карает Господь нас за грехи наши, а паче всего за то, что умножилась злоба греховная в человецах, братоненавидение, вражда и ненависть...

— Забьют меня скоро, — тяжко вздохнув, прервал себя Гелвасий. — Кромешники вовсе осатанели. Сказывали, завтра железными палицами учнут бить. А мне теперь много ль надо, раз ударят и дух вон.

С горечью добавил:

— А юрьевского-то игумена с правежа отпустили. Братия выкупила. А вы меня, стало быть, не смогли. Али не захотели?

— Всё отдали, владыка, всё, что было.

— Вы-то — всё, а вот келарь утаил немало. Умом раскинул: меня забьют — ему игуменом быть. Ну да Бог ему судья. Я на братию не в обиде, вам и после меня жить надо. Да и роздали мы в прошлом годе много, когда мор был. Только знайте: царь и после меня вас не оставит. Он нашу обитель давно невзлюбил.

— За что, владыка?

— А за то, что людьми себя почитаем, а не тварями бессловесными, как ему надо. Потому и виру на монастырь наложили неподъёмную и бьют меня на правеже злей, чем прочих. Но и вы добра не ждите, готовьтесь принять смерть как первые христиане. А кто уцелеет, тому монастырь возрождать.

Игумен утомлённо закрыл глаза, долго молчал, отдыхая.

— Слушай, Фома, зачем я тебя позвал. Знаю, ты на меня в обиде. Трудил тебя боле других, лаской обходил, в простых чернецах который год ходишь. Вокруг меня многие увивались, а ты не похлебствовал. Не гневайся, я ведь тоже слабый человек и на лесть падкий. А вот ноне задумался: кому последнюю волю поручить и вижу — кроме тебя — некому.