Чтение онлайн

Приехал новый лекарь в Москву накануне казней на Поганой луже. Первым спознался с ним Малюта. Потолковав с Бомелием, рубанул напрямик: хочешь жить — будешь делать то, что я скажу. А иначе нашим попам отдам, они не то что английские, валандаться не будут. За волховании и чернокнижие мигом в срубе спалят. У нас с этим строго.

Потрясённый увиденными казнями, магик смиренно согласился и уже на следующий день был представлен царю. Будучи неплохим врачом сумел облегчить его страдания, и был щедро награждён. К собственному удивлению обрёл Бомелий в русском царе родственную душу — государь тоже был мистиком. С этого и началось восхождение вестфальца.

Однако приватные беседы царя с Бомелеем о небесных светилах не на шутку встревожили Малюту и он, недолго думая, нагрянул на дом к немцу. Испуганный вестфалец изобразил радушие, повёл показывать лабораторию. Колбы-реторты и прочие циркули-пыркули Малюту не заинтересовали, в науку он не верил, книг отродясь не читал, но когда немец обмолвился, что может изготовить любой яд — оживился. Стал расспрашивать и про астрологию, а когда понял, что сию науку можно тоже пристроить к делу, оживился ещё больше. Втолковал немцу, что должны по его разумению рассказывать царю небесные светила. Магик было возмутился, но Малюта молча положил на край стола перстень с огромным изумрудом, и Бомелий обещал сегодня же побеседовать со звёздами по всем интересующим Григория Лукьяновича вопросам.

С того дня небесные светила слились в удивительном хоре, регентом в котором был Малюта. Планета Венера была исключительна благоприятна для вступления в брак. Планета Юпитер, которая покровительствует августейшим особам, предостерегала царя о коварных замыслах неких единокровных особ. Воинственный Марс обещал новые испытания, которые можно преодолеть, опираясь на преданных слуг. И все планеты вместе предрекали августейшим особам в ближайшее время исключительное чадородие. Противиться такому единодушию небесных светил царь не решился и в сентябре объявил о своём намерении вступить в новый брак.

Бирючи во всех градах стали выкликать царёв указ. Царь хочет жениться, а для того всем семействам, где имелись девки на выданьи полагалось представить их для смотрин назначенным для сего государевым слугам. Во все концы страны выехали государевы люди с наказом отобрать две тысячи здоровых девиц. Малюта отставил розыск, отошёл от заплечных дел и, оттерев дворецкого Салтыкова, сам вознамерился искать царю достойную невесту.

После бегства из Великого Новгорода Собакины всю зиму отсиживалось у нижегородской родни. Глава семейства Василий испереживался так, что спать не мог. Ловил всякую весточку из Новгорода. Вести меж тем докатывались страшные, говорили будто разорён город и чуть не всё население побито. Собакин не знал: радоваться ли тому, что уцелел (спасибо Малюте!) или горевать об оставленной усадьбе. Весной объявился на ярмарке новгородский купчик. Василий кинулся с расспросами, но тот молчал как глухонемой. Пришлось зазвать к себе, напоить допьяна, прежде чем разговорил. Рассказывал купчик такие страсти, что сам зашёлся слезьми.

— А про мой дом не ведаешь? — допытывался Собакин. — Тот, что на Ильине улице возле вала?

Купчик только головой тряс.

... Едва сошёл на Волге лёд, с первой баркой Собакины двинулись восвояси. В Твери видели сожжённые усадьбы и монастыри, но город был цел. От Твери ехали на перекладных. Чем ближе подъезжали к Новгороду, тем сильнее чувствовался недавний погром, будто Мамай прошёл. Непаханые поля, зачумлённые деревни, разваленные избы. Самая страда, раньше на полях пестро было от рубах и платков, а теперь всё как вымерло. Скотины на зазеленевших лугах тоже не видно. Зато ожило сорное дурнолесье, два-три года и затянет вчерашнюю пашню так, что и не найдёшь.

Монастыри, где всегда ночевали путники, стояли в разоре, на стук монахи отвечали через запертые ворота испуганными голосами, в постое отказывали. Спать пришлось под открытым небом. Маята! Жена Аграфена совсем извела причитаниями, зато Марфа всю дорогу молчала, в синих глазах застыла тревога. Страдает по суженому. Охо-хо, о том ли горевать, доченька! Женихи при твоей красе никуда не денутся, а вот добро-то нажитое как воротишь?

Когда въехали в Новгород — ужаснулись. Прежнего красавца-города не узнать. Поруган, запущен, обобран. На улицах через дом пепелище, редкие прохожие бредут как слепые, от вопросов шарахаются. Храмы стоят заколоченные. Улицы тонут в грязи. Запах тлена мешался с запахом нечистот. Густо попадались ватаги опричников. Здоровый малый и опричном кафтане гнал перед собой бродягу, через каждые три шага награждая его тычком в загривок.

Вот и Ильина улица. Собакин выскочил из повозки, повёл ошалелыми глазами вокруг. Сын меньшой спросил :

— Тятенька, а где же наш дом?

На месте усадьбы — чёрное пятно пепелища, поваленный частокол да заросший буйным разнотравьем огород. И только яблони цвели как ни в чём не бывал и словно в издёвку покачивались на майском ветерке качели — любимая забава Марфиньки. Протяжно завыла жена Аграфена, вслед за ней захлюпали служанка и старая мамка.

Погоревав на пепелище, понуро отправились искать соседей.

Посреди заросшей будылями площади закопчённый пожарами храм Спаса. На железных воротах ржавый замок. На пустой паперти дряхлый нищий. Приглядевшись, опознали в нём Порфирия, когда-то справного домовитого соседа. От него Собакины узнали страшную быль о погроме, про то как терзали город, как грабили, как плыли по Волхову караваны утопленников, как губили товары.

— Карачун пришёл Новеграду, — печально сморкнувшись, промолвил Порфирий. — Становую жилу царь нам перерезал. Боле не подымемся. Все ждут глада великого и морового поветрия. Почти никто ноне не сеялся. Некому пахать, народ разбежался, скотину вырезали. А хуже всего, что пропала у людей охота жить. Никто ничего не хочет. Покойников не хоронят. Лежат с зимы в скудельницах. Вонь эвон какая. Значит, чумы не миновать. Опричники пытались заставить хоронить, так наземь ложатся — не буду, хоть убей! Один старец Иван Жгальцо хоронит, только много ль он может по стариковской слабости. Мертвяков то — тыщи… И мои там неприбранные по сю пору лежат. Схоронить не на что...

— За что царь на город осерчал? — спросил Собакин.

— Лучше не спрашивай! — испугался Порфирий. — Одно скажу — страсть Господня! По сию пору не опомнимся. Давеча служили в Софии, как вдруг ударили в колокола и такой напал на людей страх, что кинулись в разные стороны, вопят, друг дружку давят... Потом спохватились и понять не могут, что это было? Застращали до смерти народ. А ведь какие отчаюги в Новгороде жили. Те же Палицыны братаны, царствие им небесное...

...Охнув, зашлась в плаче Марфа.

— Ты что, дочка?

— Убили! Убили суженого! Я знала! Сердцем чуяла! Батюшка! На тебе вина! Пошто не упредил? Он бы с нами уехал!

— Цыц ты, блажная! — испуганно зашипел Василий. — Молчи!

Марфа притихла, прерывисто всхлипывая, уткнулась залитым слезами подурневшим лицом матери в плечо...

Ещё поведал бывший сосед про новые опричные порядки. Указ один другого строже. Чтоб не было пожаров — запретил царь топить печи. Все теперь на огородах стряпаются. Вина пить тоже не велено, ежели пьяного поймают, сразу в Волхов мечут. Так и живём...