Третий ангел
Шрифт:
— Куда ж мне теперь? — ошеломлённо спросил Василий, когда Порфирий смолк. — Кто тут власть-то?
— Властей ноне две, — объяснил тот. — Торговую-то сторону царь себе в опричнину взял. Софийскую в земской оставил. Живём на два города. На лодках через Волхов не моги. На Великом мосту решётки. Которые земские хотят тут торговать — пошлину платят, как будто в заграницу едут, ещё того гляди, опричные товар отберут и по шее навтыкают. У них с этим просто. Так что мы теперь, выходит, опричные. Иди, стал быть, на Ярослав двор, к наместнику Поливанову. Он там, почитай, безотлучно ошивается.
...Пустынно, обморочно в некогда кипучем граде, и только на Ярослововом дворе строительная канитель — на месте разваленных домов и сожжённых сырковских палат спешно возводится государев дворец. Опричный наместник Поливанов сам доглядал за стройкой. Помявшись, Собакин насмелился подойти. Наместник слушал жалобщика с явной скукой. Мало ли он таких жалей наслушался.
— Чем я тебе помогу, — зевнул наместник. — Аль у одного тебя беда? Сколь народу всего лишилось ради изменников. Сам думай как жить будешь. Может, сродственники приютят? Сродственники, спрашиваю, есть?
— Тут нету, — развёл руками Собакин. — На Москве свояк есть.
— Кто такой? — лениво осведомился наместник.
— Григорий Лукьяныч Скуратов-Бельский,
Резво вскочил с кресел наместник, подал руку как равному, заулыбался приветливо:
— Извиняй, Василь Степаныч, что не признал. Мы тебя давно ждём.
Крикнул кому-то:
— Эй, Гаврила!
Подошёл хитроглазый опричник с длинной как у волка челюстью. Оказался дворцовым дьяком Гаврилой Щенком. Первым делом спросил почему-то про дочку Марфу: поздорову ли?
— Спаси Христос, — недоумённо ответил Собакин.
— Веди её сюда.
— Для ча? — сглупа спросил Василий.
— Царь невесту ищет. Аль не слыхал? — усмехнулся дьяк. — По всем землям девок смотрим. Григорий Лукьяныч сказывал — у тебя пригожая дочка на выданье. Что молчишь? Не хочешь с царём породниться?
Отсмеявшись, бросил повелительно:
— Показывай девку!
Даже зарёванная, усталая с дороги Марфа была чудно хороша. Щенок переглянулся с Поливановым, одобрительно хмыкнул.
— Сколь годков тебе, красавица?
— Шестнадцать, — опустив глаза, отвечала Марфа.
— Перестарок, — огорчённо крякнул Гаврила. — Ну да ладно. Собирайтесь! Завтра в Слободу едем.
2.
В Слободу Собакины добрались в четыре дня. Имя Скуратова отворяло все двери, лошади находились сей же час. На Каринской заставе им дали провожатого.
...Увидав скуратовские хоромы, Василий разинул рот. Воистину по-царски жил некогда бедный родственник. Кто б мог про него такое подмыслить! В Коломне росли вместе, вся улица за глаза насмехалась над его уродственным, безлепым видом. В глаза-то дразниться боялись. Ещё отроком дрался Малюта безжалостно, на убой. Единожды на святках так уходил здоровенного мужика, что тот поболел и помер. Кроме драчливости да злопамятства иных талантов за ним не ведали, думали — ходить ему в псарях. А вот поди ж! Возле самого царя обретается.
Малюта встречал гостей у крыльца. Недолго думая, Василий бухнулся ему в ноги.
— С приехалом, свояк, — не удивясь такой чести, просипел Малюта, — ну что, привёз девку?
...Покамест Москва залечивала татарские раны, здесь, в Александровской слободе, царь уже вторую неделю смотрел себе невесту. Ради сугубой важности сего дела всё прочее было отодвинуто в сторону. Опричный двор жил смотринами, забыв о войне. Что война — уже двадцать годов воюем! Тут вона что — царь жену выбирает! Обмишулиться никак нельзя. И не в девице дело, а в том, какой род приведёт за собой к трону будущая царица. От этого многонько зависит. Можно в одночасье всего лишиться. А можно и приобресть. Понимая это, Малюта с самого начала взял царёву женитьбу в свои руки.
Собирать невест для царя на Руси не внове. Батюшке нынешнего государя великому князю Василию предоставили на выбор полторы тысячи девиц дворянских фамилий. Царь и тут захотел перещеголять отца. Ещё с прошлой осени разосланы были писцы по всем землям с наказом произвести перепись невест. Всем дворянам повелевалось свозить незамужних дочерей для отсмотра. Отобрать предстояло две тысячи девок, чтобы везти в Слободу царю на показ. Брать следовало самых здоровых и красивых от двенадцати до семнадцати годов — крупнотелых, широкобёдрых и большегрудых девиц из чадородных семейств. Ещё чтобы лицом была красива, нравом спокойна и слово кстати молвить могла.
Намаялись опричные писцы. Чудно! Одни родители из кожи вон лезут, чтобы дочка на смотрины попала. Другие не хотят ни в какую. Вроде честь великая, а в иных городах дошло до расправ. Вяземские, дорогобужские, смоленские помещики, наслышась про разврат в Слободе, попрятали дочерей. Запирали в теремах, увозили в дальние деревни. Пятерых отцов выпороли на площади, двоим головы смахнули, лишь тогда повезли девок. А с другими иная оказия. В сторону отводят, шепчут: сделай милость, представь царю дочку. Отчего ж не представить ежли не страхолюдина и не кривобокая, тока и ты, боярин, понимать должен, ведь это какой риск для меня, в обход других твою протолкнуть. Понял? Вестимо, понял. Ну то-то... Писцы опричные, которые половчей, вроде Гаврилы Щенка, хороший доход себе на этом сделали. Хочешь, чтобы дочка на смотрины попала — плати, не хочешь — тем более плати.
И потянулись со всех концов в Слободу целые обозы со сдобным товаром. В отцовых каретах, в невзрачных возках, в боярских колымагах везли юных красавиц со всех концов огромной страны — рязанских, смоленских, новгородских, тверских... Но только одна среди них — будущая царица!
Для проживания девиц в Слободе нарядили бывшие басмановские палаты, убрав их преизрядно, собрали целый штат прислуги: мамки, няньки, опытные свахи-смотрительницы. С прибытием невест ожили давно пустовавшие палаты, зажужжали как пчелиный улей в летний полдень...
3.
Марфу поселили в просторных покоях, где кроме неё жили ещё тринадцать девиц. У каждой была своя кровать с пологом, ко всякой была приставлена комнатная баба. Родню в Слободу не пустили, своих прислужниц тоже взять не позволили. Кормили в большой трапезной в три захода. За столом Марфу посадили рядом с улыбчивой кареглазой красавицей, назвавшейся Домной. В противность прочим девицам, которые дичились и ревниво косились на соперниц, Домаша приветила новенькую. После трапезы посидели в уголке вдвоём, Домна рассказывала про себя и про здешние порядки. Была она из богатого псковского рода Сабуровых. Бабка её, Соломония, была много лет женой великого князя Василия, но за неплодность её силком постригли в монастырь, а потом слух прошёл, что родила она законного наследника, которого где-то спрятали. С той поры род сабуровский в Москве на подозрении, а потому ей царёвой невестой точно не быть. Однако ж Домна про то ничуть не печалилась, молвила скромненько: ничего, иные женихи сыщутся.
В ответ и Марфа поведала ей историю про свою погибшего суженого. Погоревали, всплакнули по-девичьи.
Ещё сказывала Домна, что всякий день царь смотрит по полусотне девиц. Из двух тысяч отберут двадцать четыре. Потом отобранные предстанут пред царём и думой, их будут всяко испытывать и оставят двенадцать. А уж из тех двенадцати царь выберет двух невест, одну для себя, вторую для наследника.
...С утра девиц подымали мамки, вели в рукомойни, ставили на молитву. После завтрака наряжались и убирались. Распоряжалась всем громогласая боярыня Пелагея Чоботова, жена опричного боярина Ивана Чоботова. С девицами не церемонилась, осердясь, больно дёргала за виски. Потом приходили свахи. Учили девиц ходить павой, кланяться, говорить нараспев, отвечать на расспросы. Дворцовые искусницы показывали как белиться и румяниться по-городскому, а не по-деревенски аляписто.