Чтение онлайн

Снова деловой тон.

Трумэн уважал ее за это. Мерси — одна из самых целеустремленных людей, которых он встречал в своей жизни. Она ставила себе цели и достигала их с большим успехом.

Самостоятельно закончить колледж? Стала лучшей в своем выпуске.

Поступить в академию ФБР? Опять-таки лучшая среди выпускников.

Найти дом для осиротевшей племянницы? Готово.

Отыскать убийцу? Мерси делала все, что в ее силах.

Трумэн придвинул стул поближе к ней и чмокнул в висок.

— Как скажешь. — Он сосредоточился на экране, и они снова принялись просматривать-прокручивать страницы. — Как Роуз после недавней стычки с отцом — в порядке?

— В порядке, — ответила Мерси, не отрываясь от экрана. — Сегодняшнее УЗИ отменили из-за непогоды. Она расстроилась.

— Она определилась, кого хочет: мальчика или девочку?

— Думаю, ей это не важно. Роуз уже придумала имена обоим: Айрис Джой, если девочка, и Генри Джеймс, если мальчик.

У Трумэна перехватило дыхание:

— Генри Джеймс?

— Так звали нашего мертворожденного брата. Он родился через год после Оуэна.

Значит, Мерси знала…

— Мне очень жаль. Ты раньше никогда о нем не говорила.

Килпатрик кивнула в ответ на его соболезнования. Ее взгляд по-прежнему был устремлен на экран, но когда она заговорила о ребенке, ее голос дрогнул:

— Это случилось очень давно. Я еще даже не появилась на свет. Мои родители знали, что ребенок родится мертвым. Его сердцебиение прекратилось в начале третьего триместра.

— Как ужасно… Бедные твои родители… — Трумэн почувствовал тошноту.

— Да, ужасно. Но, думаю, именно это сподвигло мою мать стать акушеркой.

После услышанного Дейли зауважал Дебору гораздо больше.

— У тебя потрясающая мать.

— Глянь-ка! — с энтузиазмом воскликнула Мерси, ткнув пальцем в экран.

Трумэн пробежал глазами статью, на которую она указывала. Речь шла о только что закончившемся заседании местного суда. Антонио Риччи приговорили по трем пунктам обвинения в убийстве и по четырем — в нанесении побоев. С фотографии на них смотрел сердитый мужчина лет тридцати.

— Не понимаю, что именно привлекло твое внимание.

— Жена дала против него показания, — прочла Мерси. — Описала частые избиения. Присяжные с трудом разбирали ее слова: на ее сломанную, как она утверждала, мужем челюсть были наложены шины. — Мерси выдержала паузу. — И звали ее Оливия Риччи.

Может, это Оливия Сабин?

— А еще взгляни на имя судьи в конце статьи.

— Малколм Лейк. — У Дейли слегка закружилась голова. — Вот дерьмо… Если это наша Оливия, то связь с судьей найдена.

— Я позвоню доктору Локхарт. Она знает, была ли у Оливии сломана челюсть.

И Мерси схватилась за телефон.

Трумэн снова перечитал статью — на этот раз медленно. Хотя об этом не говорилось прямо, из текста было ясно, что Антонио Риччи являлся в некотором роде боевиком. Выполнял грязную работенку за босса. Имя босса в статье не упоминалось. Мог ли «клан Сопрано» промышлять в Центральном Орегоне? Шеф полиции покачал головой. Это невозможно.

— Спасибо, Наташа. — Мерси нажала «отбой». — В челюсти Оливии Сабин есть признаки давнего перелома. Локхарт также сказала, что и на других лицевых костях имелось несколько старых заживших переломов. Видимо, это та самая Оливия.

— Какой кошмар… — Трумэн увеличил старую фотографию женоизбивателя и увидел в его глазах зло.

Что это за мужчина, который посмел поднять руку на женщину?

— Думаю, попадание за решетку — вполне логичный мотив для убийства и Малколма Лейка, и бывшей жены. Этот парень по-прежнему в тюрьме?

— Давай выясним.

Морриган совсем не похожа на меня.

Ну и плевать. Моя дочь гибкая и хрупкая, а у меня пышная фигура. Ее никогда не назовут чувственной женщиной. Моя кожа бледно-шоколадная, а у нее — почти прозрачная, с розоватым оттенком. Тонкие, воздушные черты лица — практически полная противоположность моих толстых скул и бровей. Во мне гены предков, которые вкалывали под палящим солнцем. Ее же предков я не знаю.

В ее светлых глазах и красивых волосах я узнаю черты ее настоящей матери. И все-таки Морриган для меня как родная дочь.

Есть много способов прервать беременность, и моя мать знала большинство из них. Она прекрасно разбиралась в травах… и в ядах. Она знала, как сильно может ударить по женскому организму отторжение растущей в нем новой жизни. Она отказывалась делать операционные аборты — только продавала зелья. Тем, кто просил зелья, Оливия не отказывала. Ее единственное условие: беременность еще не должна быть заметна. Если у пришедшей женщины хотя бы чуть-чуть вырос живот, Оливия отсылала ее к врачу. Такие посетительницы часто злились, кричали на нее и винили во всем. Но моя мать твердо стояла на своем.

Я была дома, когда первого февраля из-за Каскадных гор, из Салема, к нам приехала мать с взрослой дочерью. Я почувствовала их нерешительность еще до того, как они вошли.

— Они колеблются, — шепнула я матери, когда они появились на пороге. — Девушка боится, что совершает ошибку, а мать растеряна. — Я сделала паузу. — Цель их визита противоречит зову их сердец.

Женщины вошли. Мы узнали, что девушке семнадцать, она учится в старшей школе — лучшая в классе — и ее приняли в колледж со стипендией. И слава богу, как сказала ее мать. Они очень бедны, и об оплате учебы не могло идти и речи. Она первой в семье поступит в колледж.

Два теста на беременность подтвердили опасения дочери. Она подсчитала, что находится на третьем месяце. Клялась, что предохранялась, и была потрясена, когда месяц спустя обнаружила, что беременна. До отъезда в колледж оставалось семь месяцев.

Мама подала им чай. Я почувствовала запах травяного успокоительного настоя. Девушка не взяла чашку и смотрела на нее так, словно там яд.

— Там нет ничего опасного, — сказала я, ощутив запах ее страха. — Прежде всего надо поговорить.

Девушка взяла чашку дрожащими руками и неохотно сделала глоток.

Большие невинные голубые глаза. Несмотря на потрясающие успехи в старшей школе, она все еще ребенок. Я с легкой завистью смотрела на ее прямые светлые волосы. Мне всегда хотелось иметь такие же. Даже в зрелом тридцатилетнем возрасте я завидовала ее подростковому совершенству. И все же безденежье было заметно. Их машина оказалась почти такой же старой, как у моей матери, а одежда — сильно изношенной и тщательно заштопанной. Вокруг обеих витал кислый запах отчаяния.

За чаем мы выслушали их. Моя мать всегда начинала прием с беседы с будущими «пациентами». Ей нужно было знать, обдумали ли они свое решение. Мы почти сразу поняли, что эти женщины не готовы.