Чтение онлайн

Верит в то, что нужно жить.

Не верит в то, что ее нет.

Она ведь с ним, в его разуме и сердце. Он знает, что Катерина не ушла в никуда. Она заставляет его жить и бороться.

Она знает, где та, что всегда была и будет с ним.

Он знает, что ради Катерины стоит просыпаться по утрам и жить, дышать.

Он знает, где женщина к которой он всегда желает возвращаться.

Но можно ли вернуть прожитое?

Вернуть то, чего нет.

Спокойнее.

Кофе все еще горький.

Сегодня Элайджа Майклсон просыпается и впускает свет в пыльную комнату.

Сегодня он закатывает рукава рубашки и лично стирает пыль влажной тряпкой, пока девушка пол внушением наполняет бокал своей кровью.

Сейчас Элайджа Майклсон словно раненая птица.

Птица, которой нужно сражаться за свою жизнь.

Подносит бокал к губам и кровь по-прежнему с металлическим привкусом.

Девушка должна продолжить уборку, ну, а пока она улыбается, протягивает Элайджи черную спортивную сумку.

Кофе по-прежнему горький, ведь иначе быть и не может.

От Элайджи иррационально пахнет кофе. Фрея узнает это, когда подсаживается к нему.

Садится за кухонный стол. Галстук, белая рубашка обтягивает мышцы, как у моделей в рекламе духов, и если готовить о духах, то запах у духов Элайджи сладко-кофейный, вместо ожидаемой хвои или мяты и что хуже крови. Странно, но тысячелетняя ведьма боится крови.

— Доброе утро.

У Элайджи нет желания привлекать к себе лишнее внимание. Когда-то он был гордым и самоуверенным, но все изменилось и стерва оказалась права, потому что Элайджа Майклсон втоптал себя в грязь. Тяжело вздыхает, понимая, что сестра переживает и просто так не отстанет.

— Доброе, брат, — цедит, глядя перед собой, добавляет в свежезаваренный кофе молоко. — Как твое состояние?

— Не твоя забота, сестра. Я не должен становиться твоей заботой. Я сам справлюсь со всем…

— Мне не по себе, Элайджа и я так переживаю. Просто так я не отстану и не оставлю тебя. Вот, куда ты идешь сейчас?

— На тренировку, сестра. Надеюсь утренняя уборка в моей комнате не потревожила нашу племянницу?

— Хоуп еще спит. Клаус в ее комнате, охранники рядом. Я могу спокойно позавтракать. Пообещай мне бороться. Я понимаю, как тебе тяжело. Ты все потерял, а наш брат… Он не должен был так поступать… Если бы я могла все исправить…

— Никлаус был Никлаусом… Я больше не собираюсь это терпеть сестра… Мне нужно на тренировку.

— Когда ты простишь Клауса? Долго это еще будет продолжаться. Разлад? Ты ведь всегда прощаешь его. Это я уже поняла.

— Однажды ночью я прощу его, а пока я дал обещание попытаться жить заново. Сейчас мне нужно идти в церковь святой Анны. Марселус ждет.

— Это должно меня успокоить?

— Да.

Проблема в том, что он всегда имел слабость к прощению и поисках искупления. Проблема в том, что он привык чинить других, а сейчас ему нужно починить себя.

Сейчас ему нужно взять в руки и бороться.

Сейчас Фрея видит решимость во взгляде брата.

Что могло произойти с ее братом за одну ночь?

Что могла сделать с ним стерва?

Стерва могла заставить сражаться.

***

Может, у Марселя Жерара и отличное зрение, но тот не верит своим глазам, когда находит Элайджу прижатым к стене в манеже. Ребра болят от синяков, по которым бьёт с новой силой один из новообращенный вампиров Эфре, а ведь Элайджа появился как рыцарь в сияющих доспехах, в своем брючном костюме от Kiton K-5, а сейчас в черной майке и серых спортивных хлопковых брюках.

У Элайджи соль на губах в смешку с кровью. От него волнами исходит уверенность, когда он отбрасывает вампира к манежной сетке и Эфре исчезает, как щенок поджав хвост, и Майклсон расправляет плечи и стирает кровь с своих губ.

— Снова скажешь, что всё было под контролем?

Марсель проходит в манеж, опирается о стену, снимает майку, бросает ее на пол, запустив руки в карманы джинс, смотрит не с жалостью, а с пониманием и Элайджа на выдохе произносит:

— Спасибо. Это уже начало новой жизни, если ты позволишь мне приходить сюда, в бойцовский клуб.

— Это начало чего-то нового… Можешь приходить, когда пожелаешь, Элайджа…

Может, всё, наконец-то, становится на круги своя.

***

Может пора в низ.

Там где ты дышишь телом.

Брось свой пустой лист.

Твари не ходят в белом.

А мы не ангелы,

Нет мы не ангелы,

Темные твари,

И сорваны планки нам,

Если нас спросят чего мы хотели бы,

Мы бы взлетели,мы бы взлетели.

БИ-2 и Агата Кристи - А мы не ангелы.

Из Ада не ходит прямой поезд.

В Аду рельсы разъела кислота.

В Аду рельсы обрываются.

От Кетрин Пирс пахнет кровью и свободой и жизнью похороненным на дне карих зрачков, а если попробовать ее губы, то на вкус как чистая ярость, а Кад впервые сталкивается с подобной душой. Черной, желанной, но сражающейся, как будто что-то держит ее.

Кетрин Пирс сражается.

Она не могла плакать.

Не могла не плакать и не сказать: — Спокойной ночи, Надя. Спи спокойно. Твоя мама любит тебя.

Только чувствовать острое желание разрыдаться, шептать-шептать-шептать имя своей дочери, въевшееся ей в кожу так действительно глубоко, что не вывести.

Она ничего не могла исправить, но был тот, кто мог бы сделать что-то.

Она признавалась ему в любви уже когда-то, правда подав это под соусом лживой откровенности в добавок приправленной ухмылкой, сама не зная зачем, проверяя в вечность с ним или желая пройти испытание этой любовью и все равно добиться Элайджу Майклсона, убедиться чтобы — чувства к нему правда остались в прошлом и являлись сейчас не больше чем сном, забытым под коркой любви к Стефану Сальваторе.

Точно не в прошлом.

Точно не сможет без него.

Что-ж, доигралась, Кетрин Пирс?

Слезы — соль на раны.

Холодные, соленые слезы.

К горлу подкатывала тошнота, и все, что она могла сделать, это лежать, не поднимать голову, чтобы не видеть мертвые, стеклянные глаза дочери, вспоминать слова собственные, вслух произнести которые она никогда бы не смогла, повторить, губы нервно облизнув и захлебываться, глотая собственные слезы.

Она должна оклематься, дать сдачи, тому, кого называют Дьяволом. Кад наблюдает за ней, а она сжала руками зеленое одеяло и захлебывается своей же болью.