Чтение онлайн

Ненавидит себя.

Зачем она вообще зашла в эту белую дверь?

Зачем взглянула на постель?

***

— Скажи хоть что-то. Прошу, брат…

Последние слова Ребекки казались такими холодными. Сквозящими. Чувство, будто прислушаешься и навсегда потеряешь слух. А она резала себе по сердцу, наблюдая за мучениями своего родного брата, сидеть на его постели, вытирать холодный пот и желание провалиться сквозь землю на каждом последующем крике Элайджи. Она боялась за него.

— Ник, может, хватит? Прошло уже четыре месяца.

Она обращается к брату, который стоит в дверном проеме, ухмыляется в своей привычном манере, видя слезы сестры.Ее слезы катятся по щекам, а Элайджа держится из последних сил, чтобы не закричать и не испугать сестру. Чтобы не извиниться в тысячный раз не за что он сотворил во имя любви, за то, что позволил бежать и обратиться в монстра, за то, что убил ее и ее человечность, за то, что лгал.

Режет. Душит.

Элайджа хочет сказать хоть что-то. Но Ребекка, утирает слезы рукавом платья.

Больно. Снова.

Снова видит ее образ.

Видит, как ее образ исчезает, растворяется в тумане.

— Катерина!

Он бежит к ней, тянет руки, а она исчезает в этом густом тумане и ему так страшно, не может заглянуть за эту грань.

В этом тумане он не видит даже всего.

Все.

— Катерина!

Он не может бежать и видеть что-то в этом густом тумане.

Ребекка не верит, что Клаус допустит ее смерти или смерти ее брата.

Где сейчас душа ее брата? Где милосердие Клауса? Где разум Элайджи? Где была душа ее брата, теперь пустует свободное место. Ребекки хочет кричать, вслед за старшим братом: « Пожалуйста, заберите боль. Сколько можно мучить? Сколько страдать?». Но знает, что никто не откликнется, ведь Клаус не знает милосердия. Всем плевать на то, что сейчас испытывает и видит ее старший брат. Было и плевать сейчас. Боль не уйдет. Элайджа ушел вглубь своего разума, сжимает в своих руках белокурые локоны сестры.

— Катерина!

Эмоций нет.

Слез нет.

Не может успокоится.

А что она может сделать сейчас? Как призвать к милосердию Клауса.

— Ник, прошу, прекрати все это! Сколько можно? Прошло столько времени!

— Нет, но сегодня я проявил милосердие…. Сегодня я поменял руку… Наказание Элайджи стоит проступка, Ребекка…

— Почему? Почему ты думаешь так? К чему готовится? К тому, что и меня обречешь на такую судьбу? Почему ты так поступаешь с Элайджей, который всегда был на твоей стороне Он не виноват, что двойник сбежал. Он не хотел тебя обрекать на такие мучения на протяжении всех этих месяцев, когда ты вернулся с Болгарии!

— Я мог разрушить проклятие, Ребекка! Я мог освободиться! Я мог вернуть свою силу, если бы не любовь Элайджи к двойнику. Я зол! Я убивал людей вырезая целыми деревнями! Если бы я был так важен нашему брату, он бы сейчас не выкрикивал имя этой « Катерины », которую я убью, как только она только прекратит бежать… От меня не скрыться… Я убью ее и Элайджа будет собирать ее части по миру. Даю тебе слова, сестра.

Показывать себя, свою эгоистичность и самоуверенность — дело необдуманное, но в гневе Клаус Майклсон не ставит разум на первое место. Ребекка видит его вены под глазами и чуть ли вскрикивает, зажмуривается, но рядом с ней брат и если нужно будет, то она готова бежать от другого брата даже в этой пышной юбке, с Элайджей, в организме которого яд оборотня. Заглушает боль. В его глазах, налитых кровью и ярко-желтыми зрачками, он — искусство. Клаус Майклсон ценит искусство, в нем есть талант к рисованию.

Искусство мучить и убивать. Прекрасное и многогранное. Клаус шипит, когда чувствует, как рушится его картина мучений брата. Как глаза сестры наполняются слезами, и неужели до его ушей доходит беззвучный стон боли брата и скрежет, всхлип сестры.

Он убил Катерину ещё тогда своей любовью.

Он убил, и будет убивать себя этой любовью.

Он должен вымолить прощения брата и отречься от любви, во блага семьи.

Ведь его брат так долго ждал, чтобы освободить сущность волка, а Элайджа подвел его, отпустив Катерину, свою любовь. Он обрек Катерину на верную гибель и плевать теперь чью руки это будут: его или Никлауса.

И он скребется, словно маленький щенок, не зная, чего хочет, как выбраться из этого лабиринта боли, как догнать ее и завершить эту игру. Завершить: поймав и убив.

Завершить: пощадив и коснуться своими губами ее мягких губ. Корчится от боли на постели. Надеется, что что-то физическое сменит душевные страдания и галлюцинации. Но разрывается ее морально. Элайджа Майклсон кричит, ее крик слышен в дворцовых коридорах. Ребекка прижимает брата к себе и шепчет, что нужно успокоится, прикладывает ко лбу смоченную ледяной водой. Но успокоится Элайджа не может, ведь его разрывает изнутри. Когда по твоим венам течет яд оборотня и добирается до сердце Элайджа просто теряет сознание на глазах и без того заплаканной и напуганной сестры, что и Клаус в долю секунды оказывается рядом с постелью брата.

Она не подпускает его к себе, шипит, обнажает клыки и велит убираться.

— Убирайся! Убирайся! Я видеть тебе не желаю, Клаус и не удивляйся, если не найдешь нас здесь с наступлением рассвета. Я ненавижу тебя! Гори в Аду! Слышишь? Гори в Аду, Ник!

— Ты не сможешь уйти, Ребекка…

А потом Клаус хлопает дверью и идёт на охотку. Он надеется, что станет легче, что боль уйдёт и что у сестры не хватит сил забрать измученного Элайджу и уйти вместе с ним. Но боль лишь усиливается с каждым по лесу, где он чует кровь, слышит шорохи, звуки и пение птиц. Пелена из слез ослепляют. Он подверг такому наказанию своего брата, только потому, что тот позволил себе любить. Он подверг его такому страшному наказанию и если Элайджа и простит его, что было всегда, то никогда не сможет вернуть утраченную любовь, быть с Катериной, заботится, чувствовать и любить, а боль из сердца не исчезает, нанося огромные рубцы. Элайджа будет помнить, и искать Катерину, попытается возненавидеть брата за укусы оборотня на его шее, руках. Укусы, которые тот оставлял, на протяжении всего этого времени. Награждал новым, как только старый затягивался, свято веря в то, что это послужит Элайджи уроком. Боль не исчезнет, и шрамы останутся, обида и ненависть останутся, не зарубцуются в сердце Элайджи, только Клаус Майклсон слишком поздно понимает слишком поздно, ведь его рассудок был затуманен гневом.

Слишком поздно Ребекка Майклсон опускает голову, соприкасается с холодным лбом Элайджи и говорит то, что должна была сказать давно:

— Элайджа, Нику не нужно будет убивать ту женщину, потому что я сама убью ее. Я ненавижу ее сильнее его. Я убью ее толь за то, что она подвергла тебя таким мучением, брат… Той женщине нужно будет бояться меня. Она ответит за все, и даже ты меня не остановишь. Я ненавижу ее.

***

В игре, где жизнь, не стоит ни цента, нужно сражаться только за себя и свою душу.

Кетнин Пирс знает, что в шахматной партии даже пешка может решить исход партии. Нужно лишь вдумчиво распоряжаться своими ресурсами и умело манипулировать соперником. Манипулятор, властная стерва, которая сейчас играет, черными, оценивает противника по другую сторону шахматной доски. Он улыбается её непосредственности и приходит в восторг от того, как смело и дерзко она встречает его взгляд.

Её, наверняка, называют безрассудной, но все они глупцы, если не видят потенциала за густыми карими глазами. Она быстро научилась выживать и играть в игры без правил. Она лично научилась быть бойцом, мастером своего дела.

Ему всего лишь нужно первому сломать ее, оставить на своей стороне и проглотить ее душу.

Ее нужно сломать, показать то, что может вывести ее из себя.

Кад посмотрит на то, как она отреагирует на счастливую улыбку Керолайн Форбс, когда та, находит бархатную черную коробочку с обручальным кольцом. Стефан Сальваторе решил провести остаток своей вечности с той, что всегда была рядом поддерживала, с лучшем другом.

Он пришел к этому решению.

Он радуется, когда сжимает ее руки в своих, удивленная Керолайн смотрит ему в глаза, искренне улыбается ему. Они стоят рядом друг с другом и этот особый момент они должны разделить только на двоих. Счастье ведь должно быть тайным, тихим и только так ее можно удержать.