Чтение онлайн

На первых порах своего развития человек не получил больших преимуществ от обладания языком, точно также, как и начинающий говорить ребёнок поначалу ничего от него не получает. Более того, к моменту начала освоения языка ребёнок отлично приспособлен к среде на своём «троглодитском» уровне. Мы знаем о людях, выросших вне человеческого общества и не освоивших язык, но, тем не менее, выживших. Начало освоения языка связано с первым кризисом в жизни ребёнка и сопутствующими ему отрицательным настроением, расстройствами пищеварения и т. п. Это взрослые принуждают дитя говорить, само оно этого вовсе не желает. Мы заставляем ребёнка «отдаться» во власть первого в его жизни мима. По большей части мы не замечаем производимого нами насилия или стараемся «подсластить» его игровой формой, различными поощрениями, но суть от этого не меняется. Язык, как и все последующие мимы, вталкивается, насильственно втискивается в голову человека, поскольку только благодаря языку могут быть освоены все остальные мимы. Человек, лишённый мимов, не есть человек. Для прочих людей он не просто дикарь, он — животное.

Практически одновременно с возникновением языка появляется другой мим, являющийся основой всей социальной организации человечества. Это мим «мы и они». Он существует до сих пор и самостоятельно, и как основа многочисленных им-мимкомплексов.

Для возникновения мима «мы и они» необходимо, прежде всего, чтобы эти «они» существовали. Вероятно, первыми «они» были троглодиты. На первых порах эти «они» были ещё нечётки, неопределённы, смазаны, что и понятно, если учитывать тогдашний уровень развития языка. Однако со временим «они» становятся чётче, определённее, что ведёт к развитию «мы», которое первоначально формулирует просто как «мы» — это все, которые не «они». Этого уже достаточно для существования мима. В дальнейшем обе части мима будут всё более и более дифференцироваться, но для него это в сущности не очень важно, он может жить и в своей изначальной простой форме. Главное, чтобы существовали «они», которым можно себя противопоставить.

«„Они“ на первых порах куда конкретнее, реальнее, несут с собой те или иные определённые свойства — бедствия от вторжений „их“ орд, непонимание „ими“ „человеческой“ речи („немые“, „немцы“). Для того чтобы представить себе, что есть „они“, не требуется персонифицировать „их“ в образе какого-либо вождя, какой-либо возглавляющей группы лиц или организации. „Они“ могут представляться как весьма многообразные, не как общность в точном смысле слова.» (Б. Ф. Поршнев, Социальная психология и история, 1979, с.60) [62] .

Развитие «мы» привело к появлению идентификации индивида с каким-либо лидером, тотемом, к появлению различных обрядов, в которых могли принимать участие только принадлежащие к этому «мы», ритуалов, которые помогали этих «мы» узнавать, особенным формам одежды, указывающим на принадлежность к «мы».

Скорее всего, «мы» было, наряду с «они», одним из первых слов (существительных), появившимся в языке. Это «мы» практически всегда означало «люди», служило первым самоназванием, эндоэтнонимом всех человеческих племён (у некоторых народов этот эндоэтноним сохранился и поныне). «Мы» — это «очень непростая психологическая категория. Это не просто осознание реальной взаимосвязи, повседневного сцепления известного числа индивидов. Так кажется лишь на первый взгляд. На деле это осознание достигается лишь через антитезу, через контраст: „мы“ — это те, которые не „они“; те, которые не „они“, это — истинные люди.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.60).

Очень быстро в «они» попали представители рядом живущих племён, что и понятно, поскольку они наверняка делали что-то не так, как это было принято в «нашем» племени и, следовательно, подпадали под категорию «чужие», «они». Собственно говоря, только с этого времени и можно говорить о начале формирования племён, поскольку до того это была просто тасующаяся группа людей.

Подобная форма организации сохранилась вплоть до нашего времени, в частности, у племени хадза, живущего в центральной Африке. Похоже, что принадлежность к племени была навязана хадза живущими вокруг них более социально «развитыми» племенами, поскольку у хадза подобной потребности не было. Численность племени составляет всего тысячу человек. Члены племени живут небольшими группами (не больше двадцати членов), состав которых постоянно меняется. Хадза занимаются охотой и собирательством. У племени нет вождя, все его члены равны. Конечно, мы должны с известной осторожностью проецировать наблюдаемые нами факты из жизни современных «первобытных» племён на жизнь наших предков, поскольку за плечами у этих племён столь же длительная история развития, что и у «развитых» народов. То, что они сохранили некоторые особенности социальной или производственной жизни давно минувших дней ещё не означает, что в древности всё было абсолютно так же. Мы просто имеем дело с некоторыми лучше сохранившимися особенностями прошлой жизни человечества у некоторых народов, но они, эти народы, также развивались, как и другие. Это не наши предки, это наши современники, всё ещё умеющие правильно оббивать камни и добывать огонь трением.

Именно с того момента, когда члены рядом живущего племени подпали под категорию «они», началось стремительное расселение людей по всему свету. Главным было уйти как можно дальше от этих других, которые угрожали разрушить только что возникшее чувство принадлежности к «мы». Одновременно с исходом предпринимались и другие попытки обособить своё «мы» от других «мы» в одежде, ритуальной раскраске, в языке. Эта тенденция сохраняется в той или иной степени до сих пор, хотя уже и не так ярко. Но если мы вернёмся всего на 150 лет назад в самую экономически и политически развитую на то время часть планеты — Европу и посмотрим на населяющие её народы, то увидим, что жители соседних долин, деревень говорят но собственных диалектах, которые с трудом понимают соседи, одеваются в легко отличимые от соседей одежды и стараются ни коим образом не смешиваться с другими. До сих пор жители одной деревни могут рассказать, чем их деревня отличается от другой и почему их деревня лучше.

Подобные различия тщательно поддерживаются. У тунгусов в прежние времена каждый род имел своё особое оружие, одежду и татуировку. Если представитель другого рода заходил на чужую охотничью территорию, то его убивали и труп бросали на съедение зверям. Тунгусы давно отказались от подобной практики, но нечто весьма схожее можно наблюдать в городах, где различные банды охраняют «свою» территорию. Иногда проникновение на территорию «врага» может действительно окончиться смертью представителя другой группировки.

Очевидно, что изначальные чувства, вызываемые мимом «мы и они», были враждебность, недоверие, подозрительность, страх (во многом это сохранилось до настоящего времени). Например, среди племён австралийских аборигенов принято относить любые неприятные происшествия, болезнь или смерть одного из представителей племени враждебному колдовству другого племени. При этом обвиняется не какой-то представитель другого племени, а все его представители скопом (не правда ли, это напоминает что-то до боли знакомое: они — кавказцы, они — евреи, они — мусульмане, они — христиане, они — татары, они — чукчи, они — украинцы, они — русские и т. д.).

«Путешественник Кёрр, описывая австралийцев, заметил, что всякая смерть соплеменника от болезни или от несчастного случая „непременно приписывается колдовству со стороны какого-нибудь враждебного или малоизвестного племени. В таких случаях после погребения выступает отряд людей, жаждущих крови; идут ночью, украдкой, за 50–100 миль, в сторону, населённую племенами, самые имена которых им неизвестны. Найдя группу, принадлежащую к такому (враждебному или малоизвестному) племени, они прячутся и подползают ночью к стойбищу… убивают спящих мужчин и детей“. Реальная вражда и воображаемый вред сплетаются в одном отрицательном чувстве к чужакам.» (Б. Ф. Поршнев, 1979, с.73). Если заменить «дикарей-аборигенов» любым современным цивилизованным народом, то получится очень современно и актуально…

Младенцы в большинстве случаев начинают плакать при виде незнакомого человека, животные стараются избегать незнакомцев или прогоняют их, если они вторгаются на их территории, но только человек наполняет инстинктивное недоверие к другим каким-либо содержанием. Мы их не любим не просто потому что они чужие. Они — чужие, делают то или это, чего мы не делаем. Они — чужие, обладают тем или другим, чего у нас нет. Они — чужие, выглядят не так, как мы, ведут себя не так, как мы, говорят не так, как мы и т. д.

В прошлые времена человечество пыталось выработать особые механизмы, позволяющие в некоторых случаях преодолеть действие мима «мы и они». Существовали особые обряды, позволяющие принять чужого в семью или сделать его членом племени. Некоторое время это работало, но мим «мы и они» в конце концов сумел прекратить это «безобразие». В современных «развитых» обществах у вас нет никакой возможности стать «своим» в чужом «мы»: вы можете прожить всю жизнь в деревне и, тем не менее, остаться чужаком («наброд», как говорят на Дону). Вы можете переехать в другую страну, принять гражданство, но вы навсегда останетесь иностранцем (как и несколько поколений ваших потомков). Ни в одной стране мира не удалось решить проблему интеграции «наброда», даже в США, где проживают только иммигранты — они до сих пор идентифицируют друг друга по национальному признаку страны происхождения и вспоминают о том, что они «американцы», только когда противостоят гражданам других стран. Попытка создать «новую общность — советский народ» также провалилась, о чём вы, вероятно, уже знаете. История показывает, что происходит, когда проблеме интеграции иностранцев не придаётся должного значения — в своё время Римская империя упустила из виду интеграцию германских племён…