Чтение онлайн

– Кто тебе наврал? Вон, гляди, видишь, Лаков сидит. Чего же тебе еще?

На диване действительно сидел купец с красным носом и бессмысленно водил глазами.

– Да он, скотина, и теперь уж пьян. Лаков, что, брат, ты уж успел?

– Успел, - кивая головой и улыбаясь, отвечал купец.

– Экое животное!

– Нельзя... Ярмонка.

Из буфета выглядывал другой купец и, стоя в дверях, подобострастно кланялся, не решаясь войти в залу.

– А! И ты здесь, чертова перечница! Что же ты сюда нейдешь?

– Он не смеет.

– Я не смею-с.

– Ну, хорошо, братец; стой там, стой! мы тебя после обеда посвятим.

– Посвятим, посвятим...

Купец кланялся.

Подали суп. Стали садиться за стол. Купец лаков тоже взялся за стул.

– Что ж, господа, мне-то можно?

– Садись, чучело, садись, ничего.

Купец сел.

– Эй, половой, подай графин водки!

– За стол водку не подают. Что ты? Разве здесь кабак?
– говорили купцу соседи.

– Ну, шампанского. Черт те дери!

– Много ли-с?

– Полбутылки.

– Эх ты! Полбутылки! Мужик! Где ты сидишь, вспомни!

– Что ж такое? Ну, мы полдюжину спросим. Подай полдюжины!

– Слушаю-с.

– Да закусить чего-нибудь, солененького. Проворней! Эх, в рот те шило...

– Лаков, веди себя скромней, - кричали ему с другого конца.

– Я и так скромно.

– Господа, слышали, в Саратове какой случай был?

– Какой?

– Поджигателей поймали 7. Теперь там такое дело... Оказывается, что тут замешаны разные лица...

– Эка штука! У нас мужики двоих поймали; взяли, дурачье, и отпустили.

– А что, позвольте вас спросить, - спросил Рязанова его сосед, уездный учитель, - телеграмму посылать будут 8?

– Я не знаю.

– Что он такое говорит?

– Я говорю-с насчет телеграммы.

– Какой телеграммы?

– То есть от всех сословий, вот теперь, во время обеда. Разве не будут?

– Нет; телеграммы не будет, а вот речь Петр Михайлович произнесет - на латинском языке.

– Ах, в самом деле! Петя, - кричал один посредник, - речь, брат, непременно сегодня речь!

– Уж это после обеда, - отвечал Петя.

– Нет, он на прошлой неделе, - мы с ним на охоте были, - уморил: собрал мужиков и им латинскую речь сказал.

– Ха, ха, ха!

После супа захлопали пробки и стали разносить шампанское.

– Господа, за соединение сословий! Лаков, слышишь, чучело?

– А, дуй вас горой!

– Ха, ха, ха! Однако ты, чертов сын, не ругайся!

– "Устюшкина мать собиралась умирать..." - затянул Лаков.

– Этих свиней никогда не надо пускать, - рассуждали дворяне.

– Вот посадили его за стол, а он и ноги на стол.

– "Умереть не умерла, только время провела". Что ж такое? Я за свои деньги... Ай у нас денег нет?

– Иван Павлыч, ваше здоровье, - чокались через стол помещики.

– Эх, драть-то вас на шест, - кричал между тем Лаков.

– Господа, что же это такое?

– Mais, mon cher, que voulez-vous donc? C'est un paysan 9.

– Эй, послушай, ты, мужик, - говорил Лакову один помещик.
– Если ты, скотина, еще будешь неприлично себя вести, тебя сейчас выведут.

– Ты недостоин сидеть с порядочными людьми за столом.

Лаков струсил.

– Будешь смирно сидеть?

– Я смирно. Истинный бог... Подлец хочу быть, - смирно.

– Ну, так молчи же, не ругайся!

– В тринклятии провалиться - не ругался.

– Господа, за процветание клуба, - провозгласил предводитель.

– "Устюшкина мать..." - заревел Лаков.
– Ай у нас денег нет? Всех вас куплю, продам и опять выкуплю.

– Нет, это из рук вон. Его нужно вывести.

– Вот они деньги, - получай! Эй! Кто у вас тут получает, - получай! Триста целковых... На всех... Жертвую, раздуй вас горой!..

– Вывести, вывести его!
– кричали дворяне.

– Стой, - говорил Лаков.
– За четыре бутылки назад деньги подай! Ладно. Ну, теперь выводи!

Через час после обеда дворяне ходили по комнатам, как во сне, все что-то говорили друг другу, кричали, пели и требовали всё шампанского и шампанского. В одной комнате хором пели какую-то песню, но потом образовалось два хора, и уж никто никого не слушал; только и можно было разобрать:

– Кубок янтарный...

– Чтобы солнцем не пекло...

– Полон давно...

– Чтобы сало не текло.

– Господа, это подлость!.. Ура-а - шампанского!.. Пей, пей, пей!.. Позвольте вам сказать!.. Чтобы солнцем... Поди к черту! Ура - шампанского!..

В то же время один помещик, сидя на столе, выводил тоненьким голоском: "Век юный, пре-елестный, дру-у-зья-аа, про-о-ле-етит..." 10

– Во-одки!
– вдруг заорал кто-то отчаянным голосом.

В другой комнате происходило посвящение купца Стратонова. Судья, сидя на кресле, произносил какие-то слова, а хор повторял их. Два посредника держали под руки купца Стратонова и заставляли его кланяться судье. Купец кланялся в ноги и просил ручку. Судья накрывал его полою своего сюртука и произносил "аксиос" 11, "аксиос"; хор подхватывал; третий посредник махал цепью, как будто кадилом.

Щетинин с Рязановым вышли на крыльцо. Смеркалось. У ворот клуба их уже дожидался запряженный тарантас. На дворе видно было, как один помещик стоял, упершись в стену лбом, и мучительно расплачивался за обед.

Перед освещенными окнами клуба стояли мальчики и вели между собою следующий разговор:

– Ты туда не ходи! Там мировой.

– Это съезд.

– Он тебя съест.

– Кто?

– А мировой-то. Ишь ты! Ишь! Вон он какой страшный! Глядите, братцы! зубы-то, зубы!..

– Ур-а-а!
– ревели в клубе дворяне и кидали в окна пустые бутылки.

По улицам бродили пьяные мужики. Ярмарка кончилась.

– Что ты такое начал рассказывать, когда я приехал, помнишь?
– про какое-то социальное дело?
– спросил Рязанов своего товарища, когда они выехали в поле.

– Нет, оставь это, прошу я тебя, сделай милость, оставь, - ответил Щетинин.

VI

Щетинин с Рязановым вернулись из города ночью, часу в первом; Рязанов отправился к себе во флигель, а Щетинин прошел прямо в кабинет, разделся, прочел письма, развернул газету и, облокотившись над нею, задумался.