Чтение онлайн

– Вообще... Он на это смотрит как-то странно.

Марья Николавна задумалась.

– Да разве ты с ним говорил что-нибудь об этом?

– Нет, не говорил, но мне так кажется, судя...

– Да нет; не может быть. Он не такой. Я, впрочем, сама с ним поговорю.

– Да. Ну, так, стало быть, - говорил Щетинин, приподымаясь и заглядывая Марье Николавне в лицо, - стало быть, ты не сердишься. Это главное.

– Нет: да ведь я и тогда не сердилась. Ведь это совсем не то. Ну, что же там в городе?

– Чтo, в городе такая мерзость! Перепились все, как сапожники. Только всего и было. Однако уж светает.

– В самом деле, - сказала Марья Николавна вставая.
– Так я завтра же начну это. Переговорю, во-первых, с Рязановым...

– Да, да; это хорошо.

– А потом... И начну. Только вот... Погоди!

Щетинин хотел ее обнять.

– Только вот книг нужно достать.

– Достанем, всего достанем.

– Ты в город-то ездил. Ах, какая я глупая!

– А что?

– Ты там бы мог купить.

– Что ж такое? Можно послать.

– Так ты завтра же... Постой! Завтра же пошли!

– Пошлю. Как же я устал-то, господи!
– говорил Щетинин, потягиваясь. Ну, теперь спать!

VII

На другой день Щетинин встал раньше всех, один напился чаю и уехал на хутор, на целый день.

Марья Николавна долго ждала Рязанова за самоваром, наконец послала за ним во флигель, - оказалось, что он чуть свет ушел куда-то и еще не возвращался. Она пошла было в сад, но потом вдруг вернулась домой. Придя в свою комнату, она открыла рабочий столик, достала оттуда начатые рукавчики, взяла иголку и принялась было шить; потом опять распорола, выдернула иголку, оторвала кончик нитки и опустила руки на работу.

Так просидела она с полчаса, отвернувшись в сторону и в раздумье перебирая пальцами свое платье; только глаза ее медленно переходили с одной вещи на другую, ни на чем не останавливаясь и ничего не выражая, кроме одной какой-то мысли, которая не давала ей покоя. Пасмурный свет из окна, проходя сквозь зеленую занавеску, бледно ложился на одну сторону ее красивого, но и без того печального лица, неясно обозначая щеку, висок с неподвижною бровью и далеко откинутую назад темную косу.

Вошла горничная.

– Что ты, Поля?
– мельком взглянув на нее, спросила Марья Николавна.

– Блюзку запошить прикажете или только сметать пока вперед - иголку?

– Все равно. Сама увидишь, как лучше.

Горничная молчала.

– Ну, запошей, что ли.

– Там вон девочку привели, - улыбаясь, сказала горничная.

– Какую девочку?

– Да мать привела, крестьянскую. Больная.

Горничная фыркнула.

– Что ж ты смеешься?

– Очень уж смешно. У девочки в ухе...

Горничная опять засмеялась.

– Что ж у ней в ухе?

– Горох вырос.

– Как горох вырос?

– Да извольте сами посмотреть. Обыкновенно, ребятенки баловались, засунули ей в ухо горошину; он у ней там и вырос. Видно, извольте поглядеть, из уха росток торчит.

Оказалось, у девочки действительно из уха виднелся росток.

Марья Николавна достала шпилькою горошину и налила девочке в ухо деревянного масла. Баба вытащила из-за пазухи четыре яйца и подала их Марье Николавне.

– Зачем это? Мне не надо.

– Ну!
– сказала баба, все-таки отдавая яйца.

– Нет, право, мне не надо.

– Ну! Ничаво.

Баба старалась поймать ее руку.

– Ах, какая ты! Ведь я тебе сказала, что не возьму, - говорила Марья Николавна, спрятав свои руки.

– О? Ну, мотри же! А то возьми! Что ж?.. Ничаво.

– Не возьмет. Дура! Говорят тебе, - смеясь, прибавила горничная.

– Да ведь у нас денег нету. Какие у нас деньги?

Марья Николавна улыбнулась.

– А то я пзнички 1 принесу коли.

– Ничего мне не надо.

– Ну, благодарим покорно, - кланяясь, говорила баба.
– Целуй у барыни ручку, - сказала она своей девочке.
– Проси ручку! Сопли-то утри! Скажи: пожалуйте, мол, сударыня, ручку! Проси скорей!

– Нет, нет; и этого не надо, - конфузясь, говорила Марья Николавна.
– А ты лучше вот что послушай-ка!

– Чаво-с?

Баба самой себе утерла нос.

– Ты из какой деревни?

– Мы-то?

– Ну, да.

– А мы вот кaменски.

– Это недалеко ведь, кажется?

– Возлe. За речкой-то вот.

– Который год твоей девочке?

– Девочки-ти? Да, мотри, никак девятый годочек пошел.

Марья Николавна нагнулась к девочке и взяла ее за подбородок. Девочка пугливо вскинула глазами кверху и ухватилась за подол своей матери.

– Как тебя зовут?
– спросила девочку Марья Николавна.

Девочка молчала.

– Что ж ты, дура, молчишь?
– говорила ей мать.
– Скажи: Фроськой, мол, сударыня. Говори скорей!

– Фроськой, - прошептала девочка, схватилась обеими руками за мать и уткнулась носом ей в живот.

– Послушай, милая, - вдруг как-то решительно заговорила Марья Николавна и улыбнулась.
– Отдай ее мне, я буду ее учить.

Баба взглянула на Марью Николавну и тоже улыбнулась и, нагнувшись к девочке, сказала:

– Вон, слышишь, барыня-то что говорит? Учить, говорит. Чу, мотри не балуй! Как забалуешь, учить.

Девочка взглянула на Марью Николавну и сейчас же опять спряталась.

– Ах, нет. Ты не понимаешь, - торопливо заговорила Марья Николавна.
– Я ведь это не нарочно говорю. В самом деле, давай я ее буду учить.

– Ох, уж барыня! Что только они выдумают!
– смеясь, говорила горничная.

Баба смотрела на них в недоумении.

– Грамоте учить. Знаешь, читать и писать, - толковала бабе Марья Николавна.

– Это на что же так-то?
– не понимая, спрашивала баба.

– Она у тебя грамотная будет; будет уметь читать и писать, сосчитать, когда что нужно, письмо написать...

Горничная фыркнула себе в руку.

– Какая ты... Странная! Что ж тут смешного?
– вспыхнув, заметила Марья Николавна.