Чтение онлайн

Рязанов поднял кипу книг и, держа ее в руках, отвечал:

– Да. Если ты меня приглашал сюда затем, чтобы советоваться со мною о своем хозяйстве, так я тебя поздравляю.

Сказав это, он передал Марье Николавне последние лежавшие на полу книги и вытер себе платком руки.

– Ну, разумеется, не за этим, - быстро заговорил Щетинин, - это ты очень хорошо знаешь сам. Нет, я думал, что вообще твои мнения имеют больше... практического основания.

– И ошибся. Это жаль!

– Нет, совсем не то. Я давно знаю, что мы с тобой в некоторых вещах не сходимся; но именно на эту разность-то в наших взглядах я и рассчитывал. Я думал, что, высказывая свои убеждения, ты мне уяснишь мои собственные.

– Мм...
– промычал Рязанов.

– Да, - торопливо перебил его Щетинин.
– Давно известна пословица, что du choque des opinions jaillit la verite 7.

– Как ты сказал?

– Я говорю: du choque des opinions jaillit la verite.

– Это не то, что plenus venter non studet libenter 8?

– Нет, не то.

– Не то! Ну, так что же дальше-то?

– Да нет, видишь ли, - не слушая, продолжал Щетинин, - это ведь само собой как-то делается. Я говорю, ты мне возражаешь: таким образом борются два мнения. Согласись, что только тогда и выходит какой-нибудь толк, когда борются два противоположные начала: свет и тьма, добро и зло, плюс и минус...

– Дает минус, брат, минус.

– Да! Ну черт с ним! Впрочем, все равно; дело не в сравнении.

– Конечно. Хорошие практики всегда бывают плохие теоретики.

Марья Николавна улыбнулась и села.

– Да. Так вот я и говорю, - несколько недовольным тоном продолжал Щетинин, - Нужно только, чтобы спорящие взаимно уважали мнения друг друга.

– Это зачем же?

– Как зачем? Если мы не будем уважать мнений один другого, что же это будет?

– Спор будет.

– Нет, уж это, по-моему, драка.

– И по-моему тоже.

– Стало быть, в этой словесной драке кто кого побьет, тот и прав?

– Тот и прав. Разумеется. Других споров и не бывает.

– Нет, брат; я таких споров не одобряю.

– Ты, стало быть, такие любишь, чтобы оба были правы?

– Нет. По-моему, если спорить, так спорить так, чтобы не оскорблять противника.

– Правило похвальное. Это что говорить. Только я все-таки не понимаю, к чему ты вел всю эту канитель.

– А я хочу сказать, что вообще я замечаю в последнее время какое-то ожесточение во всех, решительно во всех.

– А прежде не замечал? Так это значит, что ты не только во мне, но и вообще разочаровался в людях. Так?

– Да нет; видишь ли, человек я мирный, я люблю людей, и не могу я, ну, просто не могу смотреть на них как на врагов, против которых надо ежеминутно принимать предосторожности, ежеминутно ждать подкопов... Не могу я этого. Ну, что ты хочешь, вот - не могу, да и все.

Говоря это, Щетинин ни на кого не глядел и перочинным ножом скоблил письменный стол.

– Да; вот, говорят, во дни Соломона 9, - сказал Рязанов, - жить было хорошо: всякий сидел под кущей своей и под виноградом своим, а царь Соломон сидел на престоле и судил всех сам. Ни споров, ни драк в то время не было.

– А по правде тебе сказать, ей-богу лучше было, чем теперь, - заметил Щетинин.

– Кто же виноват, любезный друг, что ты с такими мирными наклонностями и принужден жить в такое военное время? Как же быть теперь? Уж я, право, и не знаю.

– Я, брат, знаю, как мне быть, - вставая, сказал Щетинин.

– Ну, а знаешь, так, стало быть, и разговаривать не о чем, - тоже вставая, сказал Рязанов и ушел.

Щетинин постоял у окна, посвистал, потом спрятал руки в карманы и, поглядывая себе на ноги, медленно пошел к двери.

– Послушай, - заговорила Марья Николавна.

– Что тебе?

Щетинин, не оборачиваясь, остановился в дверях.

– По-каковски это он тебе сказал тогда?

– По-латыни.

– Что же это значит?

– Так, вздор.

Щетинин сделал шаг вперед.

– Нет, не вздор, - вслед ему сказала она.

Щетинин остановился было на одно мгновение, но в ту же минуту поправился и ровным шагом вышел из комнаты.

IX

Наступило самое жаркое время; начался покос, рожь забурела; знойный, удушливый ветер лениво бродил по озерам, чуть-чуть нагибая верхи камышей. А то вдруг закрутит, взовьется кверху черным столбом и пойдет по полям... Небо стояло синё и безоблачно, по ночам грозы бывали.

В последнее время Щетинин стал работать еще больше прежнего. Он проводил целые дни на хуторе или в лесу; домой возвращался большею частию поздно вечером усталый, измученный, наедался за ужином простокваши и ложился спать. Споры с Рязановым прекратились совершенно. Это случилось вдруг, точно по взаимному соглашению: оба в одно и то же время перестали спорить, и кончено. Разговоры стали сводиться все больше и больше на простую передачу сведений, возражения ограничивались легкими замечаниями, вроде того, что да, разумеется, понятное дело; ну, оно, я тебе скажу, а впрочем... Конечно... и т.д. Случалось иногда, что Щетинин увлекался каким-нибудь рассказом, а Рязанов слушал молча и рассматривал в это время скатерть; а выслушав, все-таки продолжал молчать. Щетинин не выдерживал и говорил:

– Ты что молчишь? Разве я не знаю, что ты думаешь?..

– Тем лучше для тебя и тем приятнее для меня, - отвечал Рязанов, и сам начинал рассказывать Марье Николавне о том, например, как они со Щетининым, в бытность свою в университете, учились маршировке.

– Славное это время было, - говорил Рязанов, - Кончатся, бывало, лекции, наслушаешься там всякого этого римского права, соберешь тетрадки и в манеж. Главное, близко, вот чем хорошо. Инспектор об одном только и просит, бывало: "Не заваливайтесь, господа, ради бога! Сделайте одолжение, подайтесь грудью вперед!" Ну, и подашься.

– Особенно хорош, я помню, был, - продолжал Рязанов, - Троицкий один: семинарист, лет тридцати уж он был, из Оренбурга пешком пришел учиться, занимался историей; уж он теперь профессором. Так вот, бывало, мyка-то; не может налево кругом повернуться, что хотите вот. А росту был громадного, сутуловатый, руки длинные. Инспектор пристает к нему: "Господин Троицкий, стойте прямей! Унтер-офицер, поправь господина Троицкого! Чувствуете ли вы локтем товарища?" - "Чувствую-с, Федор Федорович, батюшка, чувствую-с..." а сам даже зубами заскребет.

– И вы учились маршировать?
– спрашивала Марья Николавна, с особенным любопытством всматриваясь в Рязанова.

– И я учился, и глаза на-пра-во делал, все как следует. Как же-с.

– Ну, что это!
– с недовольным видом говорила Марья Николавна.
– Зачем же вы это делали?

– А чем же я хуже других?

Впрочем, Марья Николавна этими рассказами не довольствовалась; она всякий раз, когда оставалась вдвоем с Рязановым, старалась завлечь его в серьезный разговор; кроме того, брала у него книги и прочитывала их одну за другой без остановок. Гуляя по саду, она подходила к его окну и вызывала гулять. Иногда они уходили далеко в поле или бродили по берегу. Она расспрашивала его о том, что делалось прежде, чем делается теперь, и жадно слушала эти рассказы; при этом лицо ее становилось все серьезнее и сосредоточеннее, иногда она даже плакала, но потом быстро утирала слезы и начинала махать себе платком в лицо. Один раз, после такого разговора, она спросила Рязанова: