Чтение онлайн

Посредник перестает петь - одолела его дремота; у Рязанова тоже начинают слипаться глаза...

– Ты что же не кланяешься? А?

Рязанов открывает глаза: деревня, у тарантаса стоит мужик, посредник его спрашивает:

– Отвалятся у тебя руки - шапку снять? А?

Мужик молчит.

– Мне твой поклон не нужен, - толкует ему посредник.
– Вас, дураков, вежливости учат, для вашей же пользы, понимаешь?

– Понимаем, - глядя в поле, отвечает мужик.

– А вот, чтобы ты вперед помнил и со всеми был вежлив, я тебя велю на сутки в анбар. Друзья, - обращается посредник к стоящим поодаль мужикам, отведите этого невежу к старосте и скажите, что, мол, посредник велел его на сутки в холодную запереть.

Два мужика подходят, берут невежу под руки и ведут, не оглядываясь, тихо ведут, держа свои шапки под мышками. Невежа растопырил локти и переваливается из стороны в сторону; ноги у него короткие, босые.

– Трогай, - говорит ямщику посредник.

– Но! Милые, - задумчиво вскрикивает ямщик.

Едут молча.

– Все еще из них эту грубость никак не выбьешь, - смеясь обращается посредник к Рязанову.

– Да, - отвечает Рязанов.

Съехали под гору. За речкой другая деревня видна. Попадаются мужики из поля, конные и пешие с косами на плечах.

– Здорово, ребятушки! Обедать, что ли?
– спрашивает их посредник.

– Обедать, кормилец.

– Хлеб да соль, - вслед им кричит посредник.

Въехали в деревню. По самой средине улицы лежит что-то большое, покрытое холстиною.

– Стой! Что это? Ямщик, открой!

Лежит мужичье тело, в стоптанных лаптях, брюхо у него раздуло, глаза выпучены; в головах чашечка стоит, в чашечке медные деньги.

– Эй, баба, что это за тело?

– Прохожий, родимый, прохожий. Вот уж пяты сутки помер, - подходя к тарантасу, отвечает баба.
– Бог его знает, с чего это он так-то. Пришел с товарищем, начал разуваться, закатился, закатился...

– Где ж товарищ?

– В избе сидит, воет.

– Сотник донес становому?

– Донес.

– Что ж он?

– А бог его знает, что он.

– Пахнет покойник-то?

– И-и, бяда! Ишь раздуло как.

– Ну, царство небесное, - вздохнув, говорит посредник и бросает в чашку двугривенный.

– Трогай!

Опять полевая дорога, жар и пыль, вьющаяся из-под лошадей; чахлый кустарник вдоль оврага; мужики, вереницею далеко стоящие в траве и дружно машущие косами; жидкий осиновый лесок, с кочками, комарами и небольшими лужицами зеленоватой воды между кочек. Сейчас же за осинником начинается село, разбросанное по косогору; за речкой стоит старый помещичий дом, с серыми стенами, зелеными ставнями и развалившеюся деревянною оградою; немного дальше, в лощине, другой, маленький, новенький, с молодым стриженым садом и с купальнею на пруду. Дальше еще барская усадьба - длинный, неуклюжий дом, с галереями, колоннами, выбитыми окнами и провалившеюся крышею; на косогоре виднеется еще дом, с соломенною крышею, но все-таки барский: ходят по двору тощие борзые собаки, клокочут индейки, попадаются и дворовые люди, с длинными примазанными висками, в казакинах.

– Помещиков, помещиков-то здесь...
– как будто всматриваясь во что-то, говорит посредник.

– Много?

– Как собак.

– И хорошие помещики?
– немного помолчав, спрашивает Рязанов.

– Куды к черту хорошие! Всё голь одна. Разорено! Гроша ни у кого за душой нет.

– Значит, все погибло, кроме чести.

– Нет: тут все, тут уж и честь погибла. Да и какая там честь, когда нечего есть. Поверите ли, - вдруг оборачиваясь к Рязанову, говорит посредник, - обидно! за своего брата, дворянина, обидно.

– Я думаю.

– Нет, ведь что они только делали, если порассказать; да и до сих пор что делают с этими несчастными крестьянами. Вы себе представить не можете, что это за народ. Где только можно прижать мужика, уж он прижмет, своего не упустит.

– Ну, а мужики-то свое упускают?

– Разумеется, если правду сказать, и мужик себя в обиду не даст: не тем, так другим, а уж

доедет и он помещика.

– Стало быть, здесь происходит взаимное доезжание. Ну, а вы-то что же тут?

– Как что? Да ведь роль мирового посредника состоит...

– В чем-с?

– Ну, в разбирательстве там разных недоразумений.

– Из-за чего же возникают эти недоразумения?

– Да ведь вот вы видели: из-за разных там потрав и так далее.

– Одним словом, из-за имущества. Так ведь?

– Да, так.

– То есть одному желательно приобресть то, что другой вовсе не желает отдавать. Из-за этого?

– Ну, да.

– Так в чем же тут может быть недоразумение? В том, что ли, что в душе-то я и желал бы отдать вам эту вещь, но мне кажется, что я не желаю? Так, что ли?

– То есть как?

– Да вот я, например, возьму эту подушку и думаю себе: не отдам я ему; лучше я сам на ней буду спать. А тут приходит такой прозорливец и говорит мне: это - недоразумение. Ты хотя и думаешь, что тебе не хочется отдать Семен Семенычу эту подушку, но тебе это только так кажется, а в душе ты сам этого желаешь и даже после будешь благодарить меня за то, что я велел тебе отдать эту вещь Семен Семенычу. Так-с?

– Разумеется, оно... Видите ли... Да я вот вам случай расскажу. Есть тут у меня в участке имение, в котором я должен сделать разверстание угодий; вот я и хочу приступить, а земля-то, оказывается, принадлежит крестьянам с незапамятных времен. Деды еще их купили на свои кровные деньги; но так как они сами тогда были помещичьи и не имели права владеть землею, то и купили на имя помещика. Тот помещик давно умер, а нынешний владелец ничего знать не хочет.

– Ну, и что же-с?

– Да то-с, что отнимут ее у крестьян, то есть не отнимут, а заставят ее выкупать.

– В другой раз?

– Да; в другой раз. Что ж прикажете?

– А вы-то что же?

– Да я тут ничего сделать не могу.

– А губернское присутствие?

– И оно тоже ничего не может, потому что в подобных случаях принимаются в расчет только одни письменные документы. Нет, мое-то положение представьте себе! Я говорю крестьянам: владелец желает отдать вам вот такой-то участок, а они мне отвечают: да ведь это вся земля-то наша.

– И вы уверены, что она действительно им принадлежит?

– Да как же! Совершенно уверен.

– А все-таки говорите, что владелец дает вам такой-то участок?

– А все-таки говорю. Что ж делать-то?

– Да. Это действительно недоразумение. И все в таком роде?

– Что?

– А недоразумения-то?

– Да почти что.

– Мм... Деятельность почтенная.

В это время тарантас поравнялся с помещичьей усадьбой: новенький домик, крытый соломою под щетку, вокруг с десяток молодых лип; тут же неподалеку новая изба, сарай и амбар. На дворе стоит сам владелец, седой, в архалуке, без шапки, кланяется.

– Мое почтение!
– крикнул ему посредник и сделал ручкою.
– Вот анафема-то, - прибавляет он, обернувшись к Рязанову.
– То есть такая треклятая бестия, я Вам скажу, что вы и в Петербурге ни за какие деньги не сыщете. Замечательная бестия! Он какие штуки делает, например: снял он полдесятины земли у кого-то подле самой дороги, посеял там овса, что ли, и караульщика посадил караулить. Как только скотина пойдет мимо, уж непременно какая-нибудь заденет или щипнет, - караульщик сейчас ее цап. Потрава! Ну, и берет штраф. Вот ведь шельма какая! А начнешь ему говорить, - помилуйте, говорит, что ж, ведь я человек небогатый; меня всякий может обидеть. Я этим только и кормлюсь. Ну, что вы тут сделаете с таким человеком? Остается плюнуть.