Чтение онлайн

– А теперь-то вы не боитесь его?

– Конечно, не боюсь.

– Да так ли это? Подумайте-ка хорошенько! Может быть, это вы только так храбритесь.

– Какой вздор! Не только [его], я и вас даже не боюсь. Я вас только... Уважаю...

Последнее слово она произнесла почти шепотом, как будто нечаянно обронила его, и в то же время бросила быстрый, пугливый взгляд на Рязанова.

Он стоял потупившись и щипал свою бороду.

– Пойдемте куда-нибудь, - вдруг сказала она, сделав движение к двери.

– Куда же?

– Да куда-нибудь, все равно, только уйдемте отсюда!

Рязанов пристально посмотрел на нее.

– Что же вам здесь-то не сидится? Кто вам мешает?

– Все мешает: стены, потолок, все. Я хочу теперь идти, идти куда-то дальше, дальше...

Она остановилась.

– А вы знаете, что я вас теперь совсем не вижу, - говорила она прищурясь.
– Вместо лица у вас теперь зеленое пятно. Ах, как это странно! Ну, пойдемте же!

Она сбежала с террасы в сад и оглянулась: Рязанов задумчиво и медленно спускался с лестницы, продолжая одной рукой щипать свою бороду. Она подождала его и, когда он поравнялся с нею, спросила:

– А как вы думаете, Александр Васильич боится [бога] или нет?

– Я думаю, что боится.

В это время тихими шагами, с нахмуренным лицом, в залу вошел Щетинин и, засунув руки в карманы, остановился в дверях; потом вышел на террасу и начал было спускаться с лестницы, но на последней ступеньке остановился, поглядел вслед Марье Николавне с Рязановым, приложил к носу палец, подумал и вернулся.

XII

На дворе все еще жары стоят; жнитво подошло. У Марьи Николавны с Рязановым всё разговоры идут, и конца нет этим разговорам.

– Господи, что ж это такое будет?
– вслух рассуждает сам с собою Щетинин, прохаживаясь из угла в угол в своем кабинете.

Полдень. На берегу озера, под тенью, на траве сидит Рязанов и, не двигаясь, смотрит на воду; солнце печет; по ту сторону, из-за кустов, белеет песок, поросший лопушником; у самой воды, пугливо оглядываясь кругом, сидит цапля; где-то кто-то в жилейку дудит. В двух шагах от Рязанова, прислонившись к дереву плечом, с зонтиком в руке, стоит Марья Николавна; по лицу ее и по белому платью медленно, почти незаметно ползут прозрачные тени. Глаза у нее полуоткрыты - ей трудно смотреть на свет; она утомлена зноем и тяжкою полуденною тишиною. Они оба молчат.

– Когда это лето кончится?
– говорит она, безнадежно глядя в даль. Хоть бы уехать, что ли, куда-нибудь.

– Не все ли равно, летом везде жарко, - помолчав, говорит Рязанов.

Опять молчат.

– Я воображаю, каково теперь этим несчастным бабам жать на такой жаре.

– Да-а.

– Ужасно!

– Вы бы им зонтики купили.

Марья Николавна нахмуривается, потом вдруг опускает зонтик и застегивает его на пуговку.

– Не хочу больше зонтика носить. Поле подарю.

Рязанов улыбается.

– Кому же это назло?

– Никому, самой себе.

– Да ведь им-то от этого не легче.

– Кому?

– Бабам-то. Они все-таки без зонтиков останутся.

Марья Николавна молчит и, крепко стиснув зубы, порывисто тычет зонтиком в землю.

– Зачем же вы чужой зонтик ломаете?

– Какой чужой?

– Да ведь это полин.

– Это... Это я не знаю, что такое, - быстро поднимая голову, говорит Марья Николавна и уходит домой.

Сумерки. Рязанов сидит в своей комнате у окна и, подпершись локтями, смотрит в сад. К окну из сада подходит Марья Николавна.

– Что вы тут сидите?

Рязанов подбирает свои локти.

– Какая скука!

– А вы бы музыкой занялись.

– Какой вздор! Разве музыка поможет?

– Ну, книжку почитайте!

– Все это не то вы говорите.

– Чего же вам нужно?

– Сама не знаю. Мне как-то все это... Грустно мне очень.

Рязанов ничего не отвечает.

– Понимаете, - скороговоркой продолжает она, - я знаю, что все это никуда не годится, что нужно что-то такое делать, поскорей, поскорей... Ну, может быть, не удастся... Страдание... Что же такое? Это ничего... По крайней мере знаешь, за что. А то что это такое? Я хочу жить. Что же Вы молчите?

– Что же мне прикажете говорить?

– Скажите что-нибудь!

– Да разве на это можно отвечать сколько-нибудь основательно: Вы сами посудите!

– Да вы хоть так, неосновательно отвечайте!

– Что же толку-то будет?

– Все толк, толк...

– Странная вы женщина! Да ведь сами же вы его добиваетесь.

– Ну, да, да. Разумеется. Не слушайте меня. Я сама не знаю, что говорю. Прощайте!

Вечер. На террасе сидит Марья Николавна и приготовляет чай; Рязанов на другом конце просматривает только что привезенные газеты. Входит Щетинин, бросает на них небрежный взгляд, стоит несколько минут на средине террасы, зевает и говорит:

– Однако вечера-то прохладнее стали. Сыро, я думаю, гулять.

Молчание.

– Не наливай мне чаю: я не хочу, - говорит он жене.

Она молча отодвигает его стакан в сторону.

– А вы хотите?
– спрашивает она Рязанова.

– Что-с?
– очнувшись, спрашивает он.

– Чаю хотите?

– Хочу.

Он подходит к столу и, всматриваясь в Щетинина, подвигает себе стул.

Щетинин задумчиво стучит по столу пальцами.

– Ну, что в газетах?
– спрашивает он, не глядя на Рязанова.

– Да ничего особенного; по части внутренних дел все хорошо: усмирение идет успешно 1, крестьяне освобождаются, банки учреждаются, земские собрания собираются. Ну, а в европейской политике небольшое замешательство вышло по случаю того, что Наполеон опять имел с Бисмарком дружеское шептание 2.

Марья Николавна улыбается; Щетинин сидит, опершись на руку щекою, и смотрит на лепешки; потом берет одну из них, разламывает и говорит:

– Как этот Степан стал скверно лепешки печь, - просто ни на что не похоже, точно деревянные.

На это никто ничего не отвечает.

– Маша, ты хоть бы сказала ему, что ли.

– Ты бы сам сказал.

Щетинин, не поворачивая головы, а подняв только брови и скосив глаза, долго смотрит на жену; она очень внимательно пьет чай.

– О-охо-хо, - насильно зевает Щетинин.
– Когда же это мы в лес-то соберемся?
– опять заговаривает он немного погодя.

– Собирались, собирались, так и не собрались. Вот и Иван Павлыч с женою тоже хотели с нами.

– Что за лес?
– вполголоса замечает Марья Николавна.