Чтение онлайн

– Нет; оно бы хорошо, знаешь, съездить эдак чаю напиться, отдохнуть. А? Как ты думаешь, Рязанов?

– Да, ничего.

– Ну, вот видишь! Вот и он тоже согласен, Маша!

– Что?

– И он с нами поедет!

– Ну, и пусть его едет. Мне-то какое дело?

– Да ведь ты прежде сама это любила.

– Прежде!..

– Нет; я думал... Одним словом... Черт знает, ужасно как-то здесь... Душно, - внезапно сдергивая с себя галстух, говорит Щетинин и встает из-за стола.

– Вот осень придет, - рассуждает он сам с собою, стоя уже на другом конце террасы и глядя в сад, - здесь еще нужно акаций подсадить, а то пусто как-то оно... выходит. Опять эти мужики проклятые, - раздражительно произносит он, заметив подходящих к крыльцу мужиков, - когда они меня оставят в покое?
– говорит он, хватаясь за голову, и уходит.

На террасе опять наступает молчание. Рязанов, прочитав письмо, рассматривает конверт.

– Что вы рассматриваете?
– спрашивает его Марья Николавна.

– Печать смотрю. Скверный какой нынче сургуч стали делать 3.

– А что?

– Да не держится.

– Послушайте: сколько стоит дорога отсюда до Петербурга?

– Это смотря по тому как ехать.

– Ну, самый дешевый способ?

– Рублей пятьдесят.

– Только-то! Это ничего.

– Уже Вы не собираетесь ли?

– Н-не знаю. А что?

– Ничего...

Марья Николавна пристально всматривается в него.

– А что бы Вы сказали, если бы я поехала?

– Ничего бы не сказал. Я не знаю, зачем бы вы поехали.

– Не знаете?

– Не знаю.

– Гм.

Марья Николавна придает своему лицу небрежное выражение, встает из-за стола и, напевая что-то, подходит к перилам террасы; долго стоит, опершись обеими руками, и, прищурясь, всматривается в картину, широко раскинувшуюся позади сада: на синие озера, подернутые вечерним туманом, на лиловатые кучи столпившихся на западе облаков и бледное, мало-помалу холодеющее небо... В саду наступила уже тихая, росистая ночь, и на дворе совсем тихо; только слышно, как во флигеле Иван Степаныч играет на скрипке "Коль славен наш..."

– Любили вы когда-нибудь прежде?
– вдруг оборачиваясь к Рязанову, спрашивает Марья Николавна.

– Нет.

Она долго и недоверчиво смотрит ему в лицо.

– Отчего?..

– Некого было.

Она медленно поворачивается к нему спиною и, нагнувшись лицом к перилам, почти шепотом спрашивает:

– А теперь?..

– Н-н...

– Хоть бы ужинать, что ли, - неожиданно входя в двери, говорит Щетинин.

Воскресенье. Утром, после обедни, пришел батюшка и принес Марье Николавне просвирку. Подали завтрак.

– В церковь что редко жалуете?
– спросил ее батюшка.

– Не хотите ли водочки?
– спросила она батюшку.

Он на это ничего не сказал, только крякнул и, засучив правый рукав, потянулся к графину.

– Жарко, батюшка, - ответил Щетинин.

– Тепло-с, - ответил он, намазывая масло.

Щетинин ходил по комнате; Марья Николавна сидела за столом и рассеянно крошила хлеб.

Выпив рюмку, батюшка откусил кусок хлеба и, поглядев на следы своих зубов, оставшиеся на масле, спросил:

– А этот, как его? Господин... студент... Все еще здесь проживает?

– Здесь, - глухо ответил Щетинин и сейчас же спросил батюшку: - Как дела ваши?

– Что дела-с? Дела худы.

– Что такое?

– С коровой своей никак не соображусь: молока не дает, и так надо думать, что лишится она молока совсем. Да и попадья что-то не тово - животом все жалуется.

– Это нехорошо, - заметил Щетинин и опять пошел ходить из угла в угол.

– Утомился, - сказал батюшка, усаживаясь за стол.
– О боже мой! День-то жаркий, да и сверх того проповедь сказывал.

– Какую проповедь?
– с участием спросил Щетинин, очевидно думая о другом.

– Так, небольшое слово сказал. Да и слово-то, признаться, давно уж оно завалялось у меня; старое слово, от тестя покойника досталось мне. Ну, все-таки, как бы то ни было. Нельзя. Строгости эти пошли...

– О чем же слово-то?
– спросила Марья Николавна.

– О любомудрии-с.

– О чем?

– О любомудрии, сударыня, - отчетливо повторил батюшка.

– Это что же такое? Это значит, если кто любит мудрить, что ли? улыбаясь, спросила она.

– Н-да-с; мудрить, - тоже улыбаясь, ответил батюшка.
– Сами знаете, какое ныне время. Мне вон онамедни в городе кафедральный протопоп сказывал, - преосвященный 4 его призывал, - уж он, говорит, уж он, говорит, мне пел, пел; ежели, говорит, да чуть что услышу, в порошок истолку, сгниешь в дьячках, говорит; так я, говорит протопоп, - Вы как думаете?
– насилу ушел; дверей-то, говорит, не найду. Не найду дверей, и шабаш. Спасибо, служка указал. Так вот оно какое дело. Гордость-то нас до чего доводит, заключил батюшка, обращаясь к Щетинину.

– Да, - заметил Щетинин.

– Не хотите ли еще?
– спросила его Марья Николавна, указывая на графин.

Батюшка посмотрел на него испытующим взглядом.

– Гм. Да как вам сказать? Оно точно что... С горя нешто? Ха, ха, ха!

Батюшка выпил.

– Да; строго, строго нынче насчет этих порядков, - говорил он, нюхая корку.
– Фф! Строго.

– Без строгости нельзя, - проходя мимо стола, рассеянно сказал Щетинин.

Батюшка обернулся.

– Хорошо вам говорить, Александр Васильич, нельзя. А я вот вам скажу теперь наше дело.

Щетинин остановился.

– Благочинный 5?

– Да. Вы как об нем полагаете?

– Так что же?

– А то же-с, что в старые годы, например, книги представлять, метрики там эти, - гусь, ну, много, много, ежели я ему поросенка сволоку, полтинник денег. И еще как довольны-то были! А теперь поди сунься-ка я к нему с поросенком-то, - осрамит. "Что ты, скажет, к писарю, что ли, пришел?" Бутылку рому, да фунт чаю, да сверх того три целковых деньгами. Глядишь, они, метрики-то эти, в шесть целковых тебе и влетят, как одна копеечка. Верно. Вот что-с. Новые порядки. А попу теперь ежели еще рюмку выпить, вдруг заговорил батюшка, переменяя тон, - то это будет в самую препорцию. Чего-с?

– На здоровье, - сказала Марья Николавна.

Батюшка налил рюмку и, поглядев в нее на свет, спросил:

– Дворянская?

– Дворянская, - ответил Щетинин.

– Пронзительная, шут ее возьми, - заметил батюшка, покачав головой, потом выпил и с решимостию отодвинул от себя графин.

– Ну ее к богу!

Щетинин все ходил по комнате, по-видимому чем-то сильно озабоченный, и почти не обращал внимания на то, что вокруг него происходит. Он время от времени останавливался, рассеянно смотрел в окно, ерошил себе волосы с затылка, говорил сам себе "да" и опять принимался ходить. Марья Николавна равнодушно следила за ним глазами и вообще имела скучающий вид; батюшка замолчал, начал вздыхать и вдруг собрался уходить. В то же время вошел Рязанов. Марья Николавна оживилась и предложила ему идти провожать батюшку. Рязанов согласился. Марья Николавна взяла зонтик, но сейчас же его бросила и торопливо повязала себе на голову носовой платок. Пошли.