Чтение онлайн

Один Дориэй пренебрег и добычей, и женщинами, сразу же вернувшись на наш корабль. Микон же, не участвуя в сражении, наоборот, перерыл захваченное судно и забрал с собой ящичек из слоновой кости с медицинскими инструментами.

Дионисий пожурил было Дориэя за лень — но тот ответил, что воюет только с вооруженным противником, и чем искуснее он владеет оружием, тем лучше. Убивать же и грабить беззащитных ниже его достоинства. Ответ этот понравился Дионисию, и он обещал отдать Дориэю долю взятой без него добычи. Обрадованный Дориэй признался:

— Разумеется, я могу убить и безоружного — при крайней нужде или принося жертву. Но тогда надо окропить его водой, надеть ему на голову венок и натереть лоб пеплом. Не откажусь я и лечь с женщиной, если она хорошего рода и достойна меня.

Рассказав это, я могу уже не описывать в подробностях дальнейшее наше плавание, которое продолжалось так же, как началось. Менялись только размеры и число кораблей, которые мы захватывали, время дня и сила отпора команды, количество награбленного и еще кое-какие мелочи, не стоящие внимания. Мы обогнули морем весь Кипр и потопили множество судов, но некоторые рыбачьи челны — свидетели творимых нами дел — ускользнули от нас. Пришла пора скрыться, и Дионисий топал ногами, призывая ветер, который вынес бы нас к берегам Финикии, туда, где главные морские пути и где никто бы и не додумался нас искать. Ведь уже не одну сотню лет морские разбойники не осмеливались заплывать в эти самые безопасные в мире воды.

Но легкий ветерок все время дул в сторону Кипра и гнал нас к берегу, а весла не могли совладать с сильным течением, о котором предупреждали наши проводники из Саламина.

Оттого и топал Дионисий, моля богов о перемене ветра. Микон же поглядел на меня, сощурясь, так что между бровями у него пролегла хорошо знакомая мне складка, и сказал:

— Проси ветра и ты, Турмс, хотя бы для шутки.

И тут, словно движимый неведомой силой, я воздел руки к небу и сперва трижды, подом семикратно и наконец двенадцатикратно воззвал к богам, прося о ветре. Я кричал все громче, пока, оглушенный, не перестал понимать, что со мной творится.

Когда я очнулся, голова моя лежала на плече у Микона, который отпаивал меня вином. Дориэй смотрел на меня потрясенно, да и Дионисий, который ни во что не верил, казался напуганным. Небо, еще мгновение назад сияющее и безоблачное, вдруг потемнело, и на западе выросла черная громада туч, которая приближалась с невероятной скоростью, будто табун исполинских вороных коней с развевающимися гривами. Дионисий приказал поставить паруса, и в тот же миг словно тысяча копыт загрохотала у нас над головой. Море почернело и вспенилось, а небо рассекли молнии. Наши корабли накренились, зачерпнув воды, и вдруг понеслись, гонимые ветром, на всех парусах, окруженные плотной завесой дождя и пены да волнами высотой с дом.

Когда гремел гром, корабль наш трещал по всем швам, и мы падали ничком на палубу, хватаясь за что попало. Но, видно; вино, которым напоил меня Микон, ударило мне в голову, так что при очередной волне я с трудом удержался на ногах, уцепившись за ванты. Я был так возбужден, что мне хотелось танцевать на ходившей ходуном палубе. Мои ноги сами пускались в пляс, а с губ слетали слова, смысла которых я не понимал. И лишь когда буря пошла на убыль, я в изнеможении повалился на доски настила.

Микон подошел ко мне и, обняв, сказал:

— Кто бы ты ни был, Турмс, я с первого же взгляда понял, что давно знаю тебя, как и ты — меня. Но, кажется, тебе довольно было трижды попросить ветра, а то теперь неизвестно, куда нас занесет.

Я смотрел в терпеливые живые глаза Микона, ощущая, что этот человек был мне ближе всех, с кем я когда-либо водил дружбу.

Конечно, Дориэя я тоже признал с первого взгляда, но с ним у меня не было ничего общего — кроме судьбы, которая свела нас вместе. По своему нраву, устремлениям и всему прочему он так не походил на меня, что при самой искренней моей любви к нему дружбу нашу скорее можно было назвать соперничеством. А Микон, видел я, был близок мне по духу, и все в нем неодолимо притягивало меня.

— О чем ты? — спросил я, безотчетным движением дотронувшись до его лба. — И кто ты, наконец, такой?

— А зачем ты коснулся моего лба? — ответил он вопросом на вопрос. — Это благословение мне или твой знак?

И, соединив ладони, он сам подал мне пальцами три странных знака. Но я не понял его и лишь покачал головой.

Не веря своим глазам, он изумленно воскликнул:

— Ты и впрямь не знаешь себя, Турмс? И впрямь не понимаешь, кто ты? Значит, ты впервые испытал свои силы?

Мне надоели эти недомолвки.

— Нет во мне никаких тайных сил, — сердито возразил я. — Я только в шутку просил попутного ветра. А о себе я знаю лишь одно: что я очнулся после удара молнии под дубом близ Эфеса. И был я наг, как новорожденный младенец, и начисто забыл свое прошлое.

— И все же ты носишь его в себе, — ответил Микон. — Иначе ты не воздел бы руки к небу, взывая к богам на непонятном языке. И твое тело не сотрясалось бы так, словно ты исполнял священный танец. Ты, Турмс, знаешь больше, чем думаешь.

Мы беседовали наедине: напуганные фокейцы держались в стороне от нас, Дионисий стоял у руля, а Дориэй покинул палубу.

— Все мы носим в себе наше прошлое, поэтому и узнаем друг друга, — добавил Микон. — Мы носим в себе множество прошлых жизней, которых мы не помним, а также и жизней будущих… Но ты, Турмс, вправе войти в сонм бессмертных — ведь ты стоишь наравне с духами воздуха!

Я попытался положить конец этой нелепой болтовне:

— Ты мне друг, Микон. Но что же тут необычного, если одни люди с первого взгляда нравятся нам, а другие вызывают неприязнь!

— А отчего это бывает? — настаивал Микон. — В глубине души ты знаешь ответ, но противишься своему знанию, ибо так воспитал тебя этот скептик из Эфеса.

Слова Микона растревожили меня больше, чем я мог ожидать. Коснувшись твердых досок настила, я поднес руку к моему пылающему лбу. Я, Турмс, жив и существую!

— Ты не мудрец, — проговорил я, — ты всего лишь посвященный. А я таким не верю. В Элее [24] посвящали даже женщин и рабов. Подобная мудрость немного стоит.

— Помнится, о рабах мы говорили при первой нашей встрече, — ответил Микон. — Так вот, ни цепи, ни подневольный труд не делают человека рабом. Раб тот, кто не желает ничего видеть и слышать, кто отрекся от самого себя. Как может рожденный ловцом жемчуга погружаться на глубину там, где нет воды? Неужели ты не понимаешь, Турмс, что ты тот ясновидящий, который не хочет видеть, тот ловец жемчуга, который отказывается погружаться на глубину? И что же, ты так и собираешься до конца своих дней жить на суше, во тьме?