Чтение онлайн

Гродно, Будиевицы, Приштина, Неаполь…

"Нет, – поняла, она вдруг. – Дело не в том, что я исполнила все, что было написано на роду. Дело в другом, в том, чего я не сделала…"

Париж, Эдинбург, Алма-Ата…

– Август, – она ожидала, что он как-нибудь, но отреагирует на то, как она к нему сейчас обратилась, однако Август только усмехнулся. На самом деле, поняла она вдруг, ему было все равно. – Август, мы в тупике. В сущности, – она замолчала, собираясь с силами, потому что одно дело знать и совсем другое – сказать об этом вслух. – Еще немного, и можно будет считать геноцид свершившимся фактом.

– А может, оно и к лучшему? – тихо ответил Август. – Знаете, как говорят? Нет человека, нет проблемы.

– И вам никого не жаль?

– А людей, какими и мы когда-то были, вам не жаль? И ведь среди них наши с вами родные и близкие.

– Я знаю эту теорию, – покачала она головой. – Но разве нет другого пути?

– О чем вы, донна Рапоза? – холодно улыбнулся Август. – Вы что на самом деле верите в мирное сосуществование волков и ягнят?

– Почему бы и нет? – она знала, что говорит глупости, но, если их не говорить, придется сказать себе, "иди, и застрелись!"

– Потому что против нас действует фактор численности и времени, – ровным голосом объяснил Август. – При нашей численности нам просто не хватит времени, чтобы убедить самих себя и людей, что мы можем сосуществовать. Что происходит на Земле? Есть какие-то изменения в модус операнди? Или все по-прежнему?

– Все по-прежнему, – вынуждена была признаться Лиса. – Нас нет и никогда не было…

Бухарест, Новосибирск, Хельсинки…

– Значит, я решила за всех, – повторила Лиса, по-прежнему глядя в окно, или куда она там, на самом деле, смотрела. Вид из окна открывался самый живописный, но Виктор подозревал – и не без повода, хотя читать ее мысли, когда она этого не хотела, не мог – что дело не в пасторальном пейзаже, как бы ни был он хорош.

– Но в результате, тенденция, сложившаяся к концу восьмидесятых сломана, – Виктор подхватил бутылку коньяка, секунду смотрел на хрустальные бокалы, которых им требовалось ровно семь, и в конце концов просто отослал все это на стол. – Ты помнишь, с чем ты пришла ко мне в Замок?

– Да, – Лиса обернулась и посмотрела ему в глаза. – И я ни о чем не жалею.

– Я тоже, – усмехнулся Кайданов, которого должны были убить десять дней назад в Мюнхене.

– И я, – сказала Рэйчел и тоже встала.

Но раньше нее к Лисе подошла, молчавшая все это время, Дженевра.

– Зато теперь другим тоже есть к кому обратиться, – сказала она, подойдя к Лисе вплотную. – Если бы я не знала, что тебе это неприятно, я преклонила бы колени и назвала тебя госпожой. Веришь?

– Верю, – Лиса неожиданно обняла Дженевру и прижала ее к себе. – Но ты никогда не будешь стоять передо мной на коленях, договорились?

"Весьма драматично… " – Виктор вернулся к столу и стал разливать коньяк.

– Ты был одним из Первых, не так ли? – неожиданно спросила Лиса, не отводя взгляда.

"Ну что ж, она… все они имеют право знать".

Однако и возвращаться в свое прошлое не слишком хотелось. Хотелось начать жизнь с чистого листа. Но такого чуда, на самом деле, никогда не случалось и, по-видимому, никогда не будет. Даже чудесам положен предел.

– Да, – ответил он Лисе, хотя говорил не только для нее, но все-таки, прежде всего для нее. – Да, я шестой-неизвестный…

Он родился 11 мая 1945 года, и своим рождением обязан был осколку немецкой мины, которым за десять месяцев до этого, был ранен в ногу командир стрелкового батальона майор Лев Андреевич Корф. Пролежав чуть больше месяца в госпитале, гвардии майор получил то ли две, то ли три недели отпуска и провел их со своей молодой женой в Казани. Вот, собственно, и вся история. Но дело, разумеется, не в этом, а в том, что Виктору очень повезло с родителями. Еще больше ему повезло с дедами и бабками. Они дали ему так много всего, что запасов этих хватало до сих пор. Однако чему бы они его ни научили, а научили они его, кажется, всему, чему только возможно, и какое бы материальное благополучие ни обеспечили – хотя и это немало, особенно в послевоенные голодные годы – главное, что благодаря своей семье Виктор с рождения был не только русским (в старом, дореволюционном значении этого слова), но и "гражданином мира", что для советского человека было почти недостижимо. Однако так все, на самом деле, и было, и это обстоятельство тоже многое решило его в дальнейшей судьбе.

"Космополит, твою мать!"

Но с такой путаной биографией, как у него, кем же и должен был стать Виктор, как не русским космополитом? Ведь даже когда там, в Берлине, Лиса сказала ему что он не еврей, она ошибалась, разумеется, потому что и евреем он был тоже. Только времени рассказать ей все это и объяснить, тогда не было, но это дело, как говорится, десятое, да и поправимое, тем более что вопрос, кто есть кто, для Лисы актуальным не был. И если Виктор все-таки хотел ей кое-что об этом рассказать, то совсем не о том, кто и от кого родился, и кем, соответственно, должен или может считаться, русским, евреем или немцем. Совсем о другом он хотел с ней говорить. О том, например, как человек становится тенью, и почему Виктор Корф в конце концов стал Некто Никто.

Вообще-то, Корфы были обрусевшими немцами, причем обрусевшими настолько, что даже немецкий язык, который для Виктора был, почитай, родным, пришел к нему не от них, а от второго деда, маминого отца, Исая Александровича Штерна, учившегося до революции в Базеле, и в совершенстве овладевшего там, в Швейцарии, и немецким, и французским языками. А у Корфов от того дальнего немецкого предка, который еще при императрице Елизавете приехал в Россию из Гессена, остались только фамилия и некоторые жизненные принципы, любовь к порядку, например, доходившая у Льва Андреевича, Витиного отца, до вполне немецкого педантизма. Ну, а Август И-Что-то-Там-Еще Корф, как много позже выяснил Виктор, и сам по себе был фигурой крайне любопытной. Был он, судя по всему, талантливым авантюристом, наподобие барона Мюнхгаузена, с которым, к слову, служил в одни и те же годы и даже по службе пересекался. Однако в отличие от барона, Август Корф, во-первых, дворянином стал только на новой родине, которую – и это, во-вторых – так никогда и не покинул, и даже принял, в конце концов (когда женился на дочери своего полкового командира), православие.

Впрочем, все это дела давно минувших дней и по нынешним временам вполне себе преданья старины глубокой. События более близкого времени были не менее интригующими и драматичными. Андрей Иванович Корф – выпускник петербургского политехникума – стал инженером в те же примерно годы, что и Иван Телегин, [77] и на Первую Мировую войну ушел, как и тот, прапорщиком. Однако закончил он Великую Войну уже штабс-капитаном, но пошел не к белым, а к красным, между прочим, точно так же, как и герой Толстого. Впрочем, причину для этого Андрей Иванович имел самую основательную. С 1917 года он состоял в партии социалистов-революционеров, членом которой и оставался до самого официального ее роспуска в 1918. А в 1919, будучи в то время уже командиром полка, он – пусть и не долго – служил в той самой дивизии, комиссаром которой являлся Исайя Штерн, но породнились они много позже, когда ни один из них в РККА уже не служил. Дело в том, что после гражданской, Андрей Иванович вернулся к своей инженерной профессии, а позже – соответственно, в конце 20-х и начале 30-х – защитил одну за другой две диссертации и стал профессором. Может быть, поэтому и уцелел, хотя в 37-ом и 39-ом его дважды исключали из партии, в которую он когда-то все-таки вступил, но, бог миловал, оба раза Корфа восстанавливали, выпив, однако, известную порцию крови, но зато не расстреляли и даже не посадили. А вот Исай Александрович во время большого террора сел, хотя в то время тоже был уже профессором. Но и ему, почитай, повезло немеренно, потому что осенью 1941 его неожиданно выпустили, как и некоторых других физиков-химиков – а он как раз химиком и был – и направили в промышленность боеприпасов, к вышедшему несколько раньше Борису Львовичу Ванникову, который Штерна, собственно, из лагеря и вытащил. Такая вот история. А дети Штерна и Корфа познакомились и поженились уже во время войны в Казани, где оба деда тогда жили и работали. Ну, а потом случился тот немецкий осколок, и началась уже собственная история Виктора Корфа.

Дар открылся у Виктора в шестьдесят первом. Ему и семнадцати еще не было. Вероятно, он стал тогда самым молодым колдуном в СССР, но об этом, впрочем, ни тогда, ни после, никто так и не узнал. А вот сам Виктор пережил в то время настоящую драму, хотя касалась она, как ни странно, не причины, то есть, самого этого таинственного дара, а следствий из него проистекающих. Дар был, в общем-то, принят, как данность, как начавшие незадолго до этого пробиваться над верхней губой и на подбородке волосы, или вдруг пробудившийся интерес к особам противоположного пола. Не то, чтобы случившееся с ним чудо не удивило Виктора. Еще как удивило. И взволновало, естественно. Однако не испугало. Витя был очень умным юношей, к тому же начитанным. Читал он, между прочим, и Беляева с Уэллсом, и Конан Дойла с Жулем Верном, поэтому и удивление его было вызвано не столько самим обретением невероятных способностей, сколько тем, что магия самим фактом своего существования противоречила тем самым непреложным законам природы, изучению которых он предполагал посвятить свою жизнь. Три профессора естественных наук в одной семье что-то да значат. Но интерес и испуг, разные вещи. И недоумение не всегда порождает страх.