Чтение онлайн

— Вы долго служили в армии? — Кажется, она задала достаточно нейтральный вопрос.

— Почти двадцать лет.

— Большой срок.

— Да, немалый.

Притормозив, Мик вывел машину с окружной дороги на боковую дорожку к своему ранчо. Снег здесь подтаял на солнце, но кое-где подозрительно поблескивал ледок. Мик даже обрадовался тому, что сейчас все внимание должен был сосредото­чить на дороге. Этот разговор был для него совершенно непривычен, но почему-то хотелось его про­должить. Он уже собрался было рассказать ей об армии, но следующий вопрос Фэйт застал его врасплох.

— Вы были женаты?

Мик не знал, как обойти эту тему, и выложил все как есть:

— Однажды был чуть ли не на волосок от этого.

А-а, черт! Он ругнулся про себя, стискивая руль обеими руками. Сейчас ей захочется узнать, что именно случилось. Женщины обожают зада­вать подобные вопросы, но что самое глупое, так это то, что он сам дал ей повод. Господи, да что с ним сегодня творится?

— А что же случилось?

Сама того не подозревая, Фэйт затронула самое больное место в его душе. С детских лет Мик усвоил, что быть метисом, полукровкой значит быть ничтожнейшим из представителей рода чело­веческого. Ни англосаксы, ни индейцы не считали его своим. В детстве он старался ото всех скрыть свою душевную рану, ушел в себя, взращивал в сердце холодный гнев, а на месте невостребован­ной любви — равнодушие.

Его спасательным кругом стали книги, которыми он заполнял пустоту повседневности. Мифические и исторические сюжеты с их великими героями и грандиозными свершениями нашли горячий от­клик в его сердце. Выросший в атмосфере отвер­женности, Мик главными ценностями считал честь, верность и чувство долга. А еще он открыл в себе способность сочувствовать тем, кто слабее. Но оби­да на отвергающий его мир по-прежнему таилась в душе, иногда отравляя жизнь. Именно поэтому он с недоверием относился к любому человеку, который пытался сблизиться с ним.

Взглянув на небо, предвещавшее новую снежную бурю, Мик нажал на тормоза и остановил машину возле крыльца. Затем пристально посмотрел на Фэйт сквозь зеркальные стекла своих очков.

— Ох уж эти женщины! — словно кнутом хлестнул он ее.— Неужели на свете нет ни одной, способной не совать нос в чужие дела?

Фэйт непроизвольно отстранилась. Хотя руки Мика по-прежнему лежали на руле, инстинкт само­сохранения подсказывал ей, что от мужчины в любой момент можно ждать удара.

— Извините,— еле слышно промолвила она,— Это действительно не мое дело.

— Да, не ваше.— Но он все же не вышел из машины.— Это случилось сразу после моего перво­го срока пребывания во Вьетнаме,— сказал он, по­молчав, сам не понимая, зачем говорит об этом.— Она была премиленькой штучкой, я потом таких немного встречал. Она носила мое обручальное кольцо ровно неделю. Ровно столько, чтобы довести до белого каления своего папашу... В итоге она предпочла остаться на папашином содержании.

— Вы хотите сказать, она не вышла за вас за­муж лишь потому, что ее отец был против? — недоверчиво спросила Фэйт.

— Ага! — Мику очень захотелось поставить на этом точку. А то, чего доброго, он не сдержится и выплеснет наружу все то, что думает о тех уроках, которые преподнесла ему эта сучка. О том, на­пример, что для нее было в порядке вещей зата­щить к себе в постель этакого метиса-дикаря, чтобы визжать в его объятиях, как обезумевшая кошка, а потом спокойно объявить ему, что для брака с ней он, как это ни жаль, не годится.

Оглядываясь назад, Мик часто спрашивал себя, почему эта история так оглушающе подействовала на него. Разве не знал он с детских лет, что слово «полукровка» одно из самых бранных в его родном языке?

— Мик,— робко подала голос Фэйт.— Изви­ни, что я своими глупыми вопросами заставляю тебя сердиться.

Мик вздохнул. Еще два дня, сказал он сам себе. Еще два дня надо продержаться, а потом она сможет перебраться в свой дом, и я вернусь к нормальной, обыденной жизни.

По поводу Фрэнка Уильямса он не особо бес­покоился. Поскольку тот ни разу не был на ранчо Монроузов, он вряд ли сумеет отыскать дом Фэйт, не расспрашивая о его местонахождении местных жителей. А в таком округе, как Конард, где все друг друга знают, простейший способ вызвать подозрение — спросить, где живет такой-то или такая-то. Здесь, в глухой провинции, до сих пор царит закон границы — живущие довольно обособленно хозяева ранчо привыкли полагаться в первую очередь на соседей, а потому почитают своим долгом опове­стить, если заметят чужака. Некоторые из обитате­лей округа Конард, возможно, до конца жизни не простят ему того, что он индеец, но таких немного; большинство жителей общаются с ним как с рав­ным, и поэтому он чувствует себя в здешних местах как дома.

А еще он любил землю. Он ощущал мисти­ческую причастность к ней и впитывал в себя ма­лейшую перемену в ландшафте, связанную с чередованием времен года, этой волшебной последова­тельностью, повторяющейся цепью метаморфоз. Возможно, это ощущение пришло к нему в армии, когда, постоянно перемещаясь из одной горячей точки планеты в другую, у него не было возможно­сти толком нигде остановиться и оглядеться по сторонам.

Впрочем, когда большей частью живешь под страхом в любой момент всего лишиться,— а в спецподразделениях армии США, где он служил, жизнь была всего лишь разменной монетой,— времени на философствования не остается, да и охота к этому появляется редко. Да и потом, вер­нувшись на родину, он совершенно не горел жела­нием раздумывать над причудами и загадками бы­тия; вместо этого он выпивал пару банок пива, от­правлялся в злачные кварталы, а затем, оттянув­шись в течение нескольких дней, приступал к разработке и подготовке новой операции. В переры­вах же, если таковые случались, все его дни посвя­щались тренировкам, бесконечным тренировкам, не оставляя времени для рассуждений и послаблений самому себе.

На собственном ранчо он, по сути, в первый раз за всю жизнь почувствовал себя самим собой. Здесь он обрел пространство, принадлежавшее ему одному, физически материализованное уединение, раковину для своей нелюдимости и неприязни к бесполезному общению.

Какого же черта, спрашивается, он без конца возится теперь с этой женщиной?!

— Округ Конард, городок Конард, бухта Ко­нард,— заговорила Фэйт, когда они вышли из ма­шины.— Мне всегда хотелось спросить папу, живут ли и сейчас хоть какие-то Конарды в округе Ко­нард.

— Есть одна. Эммалайн Конард, всем извест­ная как мисс Эмма, заведующая окружной библиотекой.

На губах у Фэйт промелькнула улыбка.

— Ей под девяносто, и она никогда не была за­мужем? Я угадала?

— Нет. Она ваша ровесница, но рассуждений о замужестве и впрямь на дух не переносит.

— Почему же?

— Вообще-то, вся эта история случилась давно, еще до моего возвращения сюда, и все, что я слышал, это рассказ о заезжем коммивояжере, который при знакомстве забыл оповестить мисс Эмму, что он женат. Как бы то ни было, с тех пор всякий мужчина, который в своем любопытстве по­смеет зайти дальше рассуждений о прелести ма­леньких провинциальных библиотек, рискует тем, что его пошлют куда подальше открытым текстом. Но про таких смельчаков я что-то давно уже не слышал.