Чтение онлайн

Она сейчас, вероятно, без сна лежит в постели, уставившись в потолок, думал он, сердце отчаянно колотится, а с губ готов сорваться новый крик о помощи. Черт бы побрал эту грозу — все, чего ему удалось добиться в эти несколько дней, все коту под хвост.

Но что же можешь сделать ты, Мик Пэриш, спросил он себя. Да, что? Во-первых, подняться к ней и проверить, как обстоят дела. Если она благополучно уснула, можно спокойно отправлять­ся восвояси. А если она не спит... Если не спит, значит, твой долг — успокоить ее, утешить...

Его сапоги прогромыхали по ступенькам лест­ницы, на которой не было ковра, и, как подозревал Мик, никогда не будет (еще одна неистребимая привычка отставного разведчика — никакой зву­коизоляции, чтобы любой шум, любое движение в доме тут же можно было услышать). Сейчас он впервые помянул крепким словом свою непо­мерную мнительность и попытался идти на цыпоч­ках, чтобы не разбудить Фэйт, если она спит.

Но она и впрямь не спала. Тихо приоткрыв дверь, он увидел, что она, прямая и неподвижная, сидит в кровати, а в комнате включены все лампы одновременно.

— Не могу уснуть,— жалобно произнесла она.— Из головы не выходит то, как...

Она замолкла, и Мик неуверенно потоптался на пороге.

— Не оставляй меня одну,— шепотом попроси­ла она.— Ради Бога, не оставляй меня одну.

Мик протянул ей руку, и Фэйт тут же поднялась с кровати и мгновением позже оказалась рядом. Его могучая ладонь поглотила хрупкие, тонкие пальцы женщины. Приведя ее в свою комнату, он молча указал на постель. Возможно, он об этом еще пожа­леет, но дело сделано.

Какой смысл играть с ней в прятки, если она проникла во все уголки моей души, стала частью моей жизни, подумал Мик, осторожно снимая сапоги. Вот сейчас она сидит в его огромной кровати, маленькая, закутанная по самый подборо­док в цветастое индейское одеяло... Сидит, присло­нившись к спинке кровати и ждет. Ждет его, Мика Пэриша. В теплом свете лампы, стоящей на столике, золотые волосы ее похожи на сверкающий нимб, в огромных, голубых, широко распахнутых глазах — абсолютное доверие. Абсолютное и не­заслуженное, потому что он всего лишь мужчина, из плоти и крови.

Остаток здравого смысла, однако, удержал Мика от того, чтобы раздеться до нижнего белья. Он просто снял ремень, отстегнул запонки и прямо в рубашке и джинсах растянулся поверх одеяла рядом с ней. Когда же он протянул руку, Фэйт, не говоря ни слова, уютно устроилась у него на плече. Лампа осталась гореть.

— Расскажи что-нибудь,— коротко бросил Мик.— Это помогает избавиться от страха.

— Рассказывать? Не думаю, чтобы кому-то приятно было слышать такие вещи.

— Вероятнее всего, да. Но тебе нужно излить душу, давай, давай, я слушаю.— Тон его был до­вольно грубоватый, но она не обратила на это внимания — нежность, с которой его рука поглажи­вала ее шелковистые волосы, свидетельствовала об обратном.

— Никто до сих пор даже слушать об этом не хотел,— сказала она с горечью.— Я попыталась однажды рассказать обо всем отчиму, но он заявил, что Фрэнк бьет меня ради моего же собственного блага. Долг мужчины и мужа — держать жену в повиновении — так это прозвучало у моего отчима.

— Запомни, золотая моя: долг мужчины — за­щищать слабого. Твой отчим, видимо, такой же негодяй, как Фрэнк... Ну и что, полиция отказа­лась прийти тебе на помощь? Ты это хотела ска­зать?

— Не совсем... Они бы, пожалуй, и сделали это, но...— Она еле слышно всхлипнула.— У них су­ществует неписаный закон, как вести себя, если один из их коллег оказывается перед лицом не­приятностей...

— Понятно,— сказал Мик, прижимая Фэйт еще крепче и целуя ее в затылок.— Круговая порука, стремление перестраховаться и избежать неприят­ностей для всех остальных. Такое бывает, но вовсе не значит, что это хорошо. Полицейских, которые не пришли тебе на помощь, следовало бы в течение суток вышибить со службы, чтобы другим был урок.

— Я... я глазам своим не поверила, когда они повернулись и ушли, оставив меня одну с Фрэнком.— Ее голос зазвучал глухо от подступающих слез.— Я чувствовала себя такой одинокой, беспо­мощной, никому не нужной...

Она всхлипнула еще несколько раз и наконец заснула. Мик покачивал ее и думал, что напугать ее так просто — взять и признаться в том, что он желает ее. Для женщины, имеющей все основания не доверять мужчинам, такое признание может оказаться ударом.

Но тут же он вспомнил, как той ночью она отвечала на его поцелуи и ласки, и если бы не эти шрамы!.. Но нет, сказал он себе. Это не годится, особенно если учесть ее душевный надлом. Время и свобода выбора — вот что я должен дать ей. И мо­жет быть, поступив именно так, он сумеет преодо­леть свое неудержимое влечение к ней.

Время и свобода выбора — вот что требовалось для них обоих.

Луч солнца защекотал лицо, и Фэйт проснулась. Небо за окном казалось ей невероятно синим. В столбе света, ослепительно сверкая, плясали пылинки. На мгновение Фэйт ощутила себя ребен­ком, проснувшимся с чувством, что впереди — огромный радостный день. И это несмотря на то, что лежала она в чужой кровати, в кровати Мика. А может быть, именно поэтому?..

— Доброе утро, соня!

На пороге, одетый в джинсы и в клетчатую красную рубаху, стоял Мик. В руках он держал поднос.

— Завтрак готов, леди,— объявил он торже­ственно.

— Боже, Мик! — пробормотала Фэйт, когда он сел, поставив поднос на столик.— К чему столько хлопот из-за меня?

— Какие хлопоты? У тебя была сегодня тяже­лая ночь, и ты заслуживала того, чтобы за тобой чуть-чуть поухаживали. День сегодня просто замечательный! — весело продолжил он, наливая ей какао в керамическую кружку.— Как только соберешься, сгоняем за твоими тряпками. Только не пытайся спорить — я не принимаю никаких возражений.

— Но Мик! Мне даже неудобно: ты тратишь на меня столько времени!

— Успокойся, женщина, от тебя хлопот не больше, чем от мышки в норке. Даже меньше, потому что мыши никогда до сих пор не готовили мне ужина.

Голубые глаза Фэйт радостно блеснули.

— Так тебе это понравилось?

— Признаться — очень. Прожив всю жизнь в одиночестве, начинаешь ценить как роскошь возможность прийти домой и увидеть, что тебя уже ждет накрытый стол. Полагаю, что ужин в обмен на временное убежище вполне честная сделка, устраи­вающая обе стороны. Но учти,— добавил он,— я категорически против того, чтобы ты стирала или гладила мое белье. Такая работа идет во вред здоровью твоего ребенка, и если я еще хоть раз замечу, что до моей одежды кто-то дотрагивался, я буду сдавать ее в прачечную.