Чтение онлайн

Я замолчала.

Кухня будто чуть качнулась.

Не один раз.

Два.

Она приходила к нему дважды.

И во второй раз уже после всего случившегося — когда я, возможно, сидела дома и пыталась выжить, а она в это время цементировала расстояние между мной и человеком, которого сама же убрала.

— Господи, — выдохнула я.

Артём ничего не сказал.

И правильно.

Потому что здесь уже не было слов, которые не звучали бы слабо.

Я положила телефон экраном вниз.

— Я не знаю, что страшнее, — сказала я. — То, что она это делала. Или то, что какая-то моя часть до сих пор хочет понять, где именно кончается ее любовь и начинается насилие.

— Иногда это одно и то же, — тихо ответил он. — Просто в голове человека, который причиняет боль, оно называется заботой.

Я посмотрела на него. Медленно. Тяжело.

— Ты все время говоришь очень правильные вещи. Тебя это не бесит?

— Постоянно.

И снова — почти улыбка. На полсекунды. Но этого хватило, чтобы воздух в кухне не треснул окончательно.

Я встала, подошла к раковине, налила себе воды. Пальцы дрожали. Не сильно. Но достаточно, чтобы стакан едва слышно стукнулся о край.

— Я устала, — призналась я.

— Знаю.

— Нет, не просто устала. Я как будто все время держу внутри несколько правд одновременно, и от этого меня рвет. Данил был слабым, но не полностью чудовищем. Мать хотела защитить, но делала это как тиран. Ты хороший, но я не могу просто взять и провалиться в тебя как в спасение. И я сама… — голос сорвался, — я сама не понимаю, кто я теперь во всем этом.

Артём подошел на шаг ближе.

Не вплотную. Опять оставив воздух.

— Ты — человек после удара, — сказал он. — Не пытайся прямо сейчас превратить это в красивую личность с выводами. Тебе больно. Этого достаточно.

Я закрыла глаза.

Иногда я думала, что если бы он однажды стал со мной жестче, проще, обычнее — мне, возможно, было бы легче. Но он почему-то все время оставался именно таким. И от этого рядом с ним было одновременно безопасно и страшно. Потому что хорошее обращение — тоже разоблачает. На его фоне особенно видно, где с тобой обходились иначе.

Когда я открыла глаза, он все еще стоял рядом.

— Ты останешься? — спросила я.

Он посмотрел очень внимательно.

— Сегодня — да. Если ты хочешь, я посижу, пока ты уснешь. На диване, в кресле, у двери, где угодно. Но только если тебе от этого будет легче, а не сложнее.

Я долго молчала.

Потом кивнула.

— Легче.

Это было правдой.

И, пожалуй, первой правдой за долгое время, которая ничего не требовала взамен.

Поздний вечер оказался тише, чем я ожидала.

Без новых звонков. Без сообщений от матери. Даже Данил, словно почувствовав, что сегодня уже достаточно разрушений, исчез с экрана телефона. Это отсутствие не успокаивало. Наоборот — иногда тишина страшнее вторжения. Она оставляет тебя наедине со всем, что уже успели вскрыть.

Артём остался.

Не как герой, не как мужчина из красивой сцены, который сейчас будет молча лечить женщину одним своим присутствием. Он просто поставил кружки в раковину, убрал со стола, выключил на кухне верхний свет и спросил:

— В спальне или в гостиной?

— Что? — не поняла я.

— Тебе где спокойнее будет лечь? — уточнил он. — Я могу остаться в кресле в гостиной, если тебе важно слышать, что ты не одна. Или уйти на кухню и не мешать. Или вообще уехать, если сейчас тебе нужен только воздух.

Я смотрела на него и чувствовала, как в груди что-то болезненно сжимается.

Потому что его присутствие не было навязано. Не было оплачено ничьим чувством вины. Не было способом заслужить, доказать, выторговать место в моей жизни. Он просто был рядом так, как будто рядом — это глагол, а не право.

— В гостиной, — сказала я. — Там… меньше мыслей.

— Логично. Там нет кровати, которая располагает к драматизации.

Я невольно усмехнулась.

Он принес плед, включил только торшер в углу и сел в кресло. Я устроилась на диване, поджав ноги. Между нами было метра два, мягкий свет и тишина, которая не давила. Наверное, со стороны это могло бы выглядеть странно: мужчина и женщина, недавно помолвленные, сидят в полутемной гостиной на расстоянии, как два человека после катастрофы, которым страшно сделать лишнее движение.

Но, может быть, именно это и было сейчас самой честной формой близости.

— Тебе не скучно? — спросила я через какое-то время.

Артём поднял глаза от книги, которую нашел у меня на полке и даже, кажется, действительно читал.

— С тобой в нервном кризисе? Нет. Здесь удивительно насыщенная программа.

— Очень смешно.

— Я старался.

Я смотрела на него из-под пледа.

— Почему ты не злишься громче?

Он закрыл книгу, положил палец между страницами.

— А ты хочешь, чтобы я злился громче?

— Не знаю. Наверное… это было бы понятнее.

Он чуть наклонил голову.

— Понятнее — да. Полезнее — вряд ли.

— Но ты же злишься.

— Да.

— Очень?

— Достаточно.

Я отвела взгляд.

— На меня?

Он молчал секунду дольше, чем обычно.

— Иногда — да, — сказал он спокойно. — Но не в том смысле, в каком ты сейчас, скорее всего, думаешь.

Я нахмурилась.

— А в каком?

Он потер большим пальцем корешок книги.

— Я не злюсь на тебя за то, что тебе до сих пор больно от другого мужчины. Это не выбирают. Я злюсь на то, что ты так привычно пытаешься взять ответственность за чужие предательства на себя. За Данила, за мать, даже за меня. Как будто если ты найдешь в себе достаточно вины, всем остальным станет легче.

У меня дернулась щека.

Опять попал.

— Может, я просто устала быть хорошей девочкой, которая все понимает? — спросила я тихо.

— Вот и не будь ею сегодня.

— Легко сказать.