Чтение онлайн

— Запомни, внучок, — частенько говорил он, — траву нужно чувствовать сердцем. Иной раз даже названия ее не знаешь, а будто что-то тебе подсказывает — для твоего отвара ее доложить надо! А бывает, посмотришь, до чего растение видное! Потом присмотришься к нему — яд смертельный! Ты вот на нашего аптекаря Фабиуса посмотри! Толковый ливнас, плохого наговаривать не хочу, но ведь он пытается травы головой понять. Все названия их заучивает по латыни, в микроскопы смотрит. Не той дорожкой идет. А ты вот, — тут он обязательно брал в руки какой-нибудь лежащий рядом пучок и потрясал им в воздухе, — у матушки-природы учись! Она тебе даст в тыщу раз больше, чем те мудреные книжки.

На Грелля обычно жаловаться не приходилось, парень схватывал все на лету и знал не меньше него.

Туссель налил щи в тарелку и, повязав на груди большую салфетку, сел за стол. В этот момент дверь кухни распахнулась, на пороге возник промокший до нитки Грелль.

Туссель застыл с поднятой у рта ложкой, молча наблюдая, как капли дождя стекают с плаща Грелля на ковер.

— Что-то в твоем рассказе не сходится, дед, — он, нахмурившись, бросил мокрый журнал на стол. — Ты у нас до засухи был отшельником, не так ли? — Парень пристально смотрел деду в глаза, смахнув текущие струйки дождя со лба.

Рука с ложкой вздрогнула и тихо опустилась. Туссель снял с себя салфетку и тяжело вздохнул.

— Э-э-эх! Знал я, что правда-матушка рано или поздно выплывет… — он швырнул ложку на стол и, вскочив со скамейки, стал семенить по кухне взад-вперед.

— Да ты лучше сядь, дед, тут места не много, — Грелль снял плащ и, тряхнув мокрой головой, пододвинул Тусселю скамейку. — Ну?

Тот еще раз тяжело вздохнул и, кряхтя, сел напротив внука, почесывая бороду.

— Ну, значит, дело было так, — Туссель покосился на мокрый журнал и схватил ложку со стола. — Вот, представь себе, я решил стать отшельником. Это было за три года до засухи. Не мог уже среди ливнасов находиться, куда ни глянь — обман, грязь, грех. Душа моя не выдерживала, — он прижал ложку к груди. — Ушел в горы, жить одному было легко и отрадно. Я ведь и засуху легко перенес, когда другие так намучились. И вот второго апреля после обеда, пошел за водой, слышу — детский плач, ребенок грудной где-то рядом плачет — разрывается. Смотрю, возле изгиба речки корытце перевернутое, а рядом малютка плачет.

— Это был я? — Грелль смотрел на него исподлобья.

Туссель кивнул головой, бросив ложку в тарелку.

— Ты только представь себе, что я пережил! Я ведь сразу смекнул, откуда ты, — он махнул в сторону дворца. — Какая то девчонка, видать, нагрешила, а потом, чтобы работу не потерять, тебя в корытце положила, да и вниз по реке отправила. Повариха, наверное, а может и фрейлина. А я столько лет колени в молитвах протирал, да лбом все камни в горах обстучал, чтоб от греха избавиться, а Святой Хидерик плод греха взял, да и мне прислал. — Туссель закрыл лицо руками. — Ну конечно, я тебя люблю как родного, и не хотел, чтобы ты все это узнал, поэтому и придумал историю, что родители умерли в засуху. Так уж я боялся, что правда всплывет! Позор-то какой! — Туссель сидел сгорбившись и как будто стал меньше ростом.

Лицо Грелля стало белым как полотно.

Туссель поднял на него глаза.

— Ты не переживай, я никому и слова не сказал, все уверены, что ты мой родной внук. — Он медленно встал и пошел к тумбочке. Налил травяной отвар и залпом выпил.

— Я пройдусь по лесу, — Грелль резко встал и вышел на улицу.

Он снова окунулся в проливной дождь, даже не зная, куда пойдет. Надо же, он, оказывается, подкидыш! Его просто взяли и выбросили как мусор, лишь только он появился на свет. В груди все сжалось, как будто туда вбили кол, все вокруг почернело. Греллю никогда еще не было так плохо. Он брел по глубоким лужам, которые не успевала впитывать земля, то и дело останавливаясь и облокачиваясь на стволы мокрых деревьев. Сильная вспышка молнии осветила серый, вдруг ставший совершенно чужим лес. Лес, где у него, оказывается, нет ни одной родной души. Грянул сильный гром, и парню показалось, что это его сердце рвется на части. Он остановился и сел на корточки рядом с каким то старым пнем.

— Я один на всем белом свете… — крутилось у него в голове, — я никому, никому не нужен… моя мать меня выбросила… — слезы брызнули из глаз и, смешавшись с дождем, потекли по щекам. — Больше в моей жизни ничего не будет… никогда, ничего хорошего не будет…

Ему казалось, что внутри распахнулся настежь какой-то потаенный ящик, выпуская наружу злобные мысли, одну черней другой. Они подобно ядовитым гадам обвили вокруг Грелля тугое кольцо, которое, казалось, вот-вот его задушит. Он схватился за голову, сжав руками виски.

— Грее-е-елль! — внезапно услышал он крик сквозь грохот грома.

Он поднял мокрое лицо и увидел, как по тропинке к нему бежит Роффи.

— Что это ты тут расселся? — строго спросила она. — Наверное, журнал 'Тропа' так рекомендует встречать первую грозу?

От этого глупого вопроса удушающий страх вдруг лопнул, и Грелль расхохотался во все горло. Глядя на него, Роффи тоже засмеялась. Они хохотали до слез, упав в грязную лужу. Лес осветился солнечными лучами, выпрыгнувшими из-за серых туч тоненькими иголочками. Миллиарды дождевых капелек отразили солнечный свет, сверкнув единым блеском.

— Смотри! — Роффи дернула Грелля за рукав.

Над лесом висела яркая радуга.

— Я вот что вам скажу, малявки, — сказал Вурзель, подкручивая усы и глядя при этом в полированное дно сковородки. — Если бы я был семнадцатилетней девицей, то на празднике королева подарила бы мне золотую поварешку… да-да, не смейтесь, именно так бы и было!

Шима, Тюса и Гомза прыснули от смеха, держась за животы. Они сидели в просторной кухне харчевни 'Старая ель'. Вокруг сновали повара, то и дело открывая крышки огромных кастрюль.

Ребята сидели в уголке за маленьким столом у окна, на котором важно развалился толстый кот Вурзеля — Пломбир, которого так прозвали, видимо, из-за того, что он был белый как снег, а когда спал где-нибудь в углу, поджав лапы, был похож на холмик растаявшего мороженого.

— А что же вы Зака с собой не захватили? — Вурзель оторвал взгляд от сковородки и вопросительно посмотрел на ребят.

— Да он как меч получил, сразу важный такой стал, говорит, некогда мне теперь ерундой заниматься, я теперь серьезный должен быть, — Шима с досадой махнула рукой.

Вурзель покачал головой.

— Жалко… а то он обещал мне табличку прибить, — он посмотрел под потолок, — так высоко я не достану…

Стена около окна была почти вся завешана табличками разных мастей. Гомзе больше всех нравилась с рыцарем, рядом с которым красовалась надпись: 'Если ты не будешь есть — на коня не сможешь влезть'. А у Шимы была любимая с белыми ромашками, которые обрамляли следующие строки: Тот, кто пьет фруктовый сок — будет нежным как цветок'.

— Я, между прочим, — с обидой в голосе начала Тюса, — на полголовы выше Зака. — Она скрестила руки на груди и, нахмурившись, уставилась в окно.

Вурзель серьезно посмотрел на нее.

— Да ты что! Это, наверное, шапка Зака меня с толку сбила, — он наклонился к уху Тюсы. — Между прочим, — продолжил он громким шепотом, — вон тот лопоухий поваренок, как ты стала в харчевню ходить, стал все время супы пересаливать! — он лукаво подмигнул кикиморке, весело при этом хохотнув.

Тюса залилась краской, украдкой поглядывая на поваров.

— Он, наверное, просто стал воды меньше наливать, — пробурчала она, ковыряя ложкой стол. — Ленивый, поди, лишний раз с ведром пробежаться не хочет…