Чтение онлайн

Вот и после Гошиного сообщения Павел Петрович, с утра ополовинивший бутылку коньяка и теперь изрядно ослабевший, упал на диванчик, уткнулся лицом в бисерные разводы на подушке и застонал оперным басом. Бледная и грустная Лариса, утирая слезы, высилась рядом с мужественно-печальным Русланом воплощением дочерней скорби. На красивом бесчувственном личике младшей Варвариной дочери не было слез: на нем, будто черная вода в трещинах ледолома, вдруг проступило выражение легкой грусти и странного умиротворения.

Даня, остолбенев, наблюдал за кузиной. "Ну, просто Зойка рада, что это не убийство, глупо ее подозревать в… Да чего это я?", — словно заклинание, твердил он про себя. А потом закрутился смерч приготовлений к похоронам, вовлекая всех подряд. Подхватил он и Данилу, а мысль о неадекватной реакции дочери покойной куда-то пропала. Волна поручений накрыла Даню и смыла посторонние соображения не хуже цунами. Катаклизмы — большие и малые — сменяли друг друга до самой полуночи.

Уже в первом часу ночи все молча и наскоро выпили чаю, храня скорбное молчание, и вяло расползлись по спальням. Осе с Данилой отвели старую Данькину комнату, и они не стали даже болтать на сон грядущий: покурили у окна и рухнули в черную пропасть без сновидений.

Наутро женщины опять принялись за стряпню: снова оливье и винегрет, селедка и пироги. Правда, на этот раз уже кое-как, без кулинарного азарта. У поварих не возникло никакого желания восхищать едоков изысканностью меню. Немалую часть списка приглашенных на поминки составили те же лица, что и на последнем Варином празднике, и кушанья были те же. Удивительно, но подготовка к ежегодным торжествам всегда происходит как бы впервые — жемчужиной зреет зерно творчества, кровь кипит от ожидания праздника. А вот подготовка похорон и поминок вызывает чувство рутинности — точно поминальные трапезы случаются ежедневно и успели надоесть до остервенения.

Мужчины тоже от "рутины" не отлынивали. Георгий поехал за вином и водкой, а Руслан, зажмурясь и сопя от отвращения, свернул залитый кровью тещи ковер. Данила с Иосифом, пыхтя, потея и ругаясь, перетащили тяжеленный сверток на чердак, а ручку кресла долго отмывали щеткой от потеков и брызг. Сейчас, когда стала известна причина смерти Варвары, никто видеть не мог злосчастную мебель, и креслу тоже светила ссылка на чердак.

Наконец подошли к концу хлопоты, связанные с будущим погребением несчастной жертвы рокового случая. Кузина Зинаида активно помогала осиротевшей семье: одолжила денег на устройство похорон, нашла подходящее бюро ритуальных услуг, договорилась о месте для могилы на тихом зеленом кладбище, неподалеку от любимого родового гнезда. Словом, жизнь постепенно вошла в новое, пусть непривычное русло, без Варвары Николаевны, скреплявшей семью, словно качественный цемент. Казалось, что родственники понемногу освоились с мыслью о смерти, готовой заявиться к кому угодно и когда угодно, даже в день рождения.

Утомляло то, что с утра пораньше притащились обе соседки и теперь наперебой утешали всех, кого удавалось отловить. Но, к сожалению прочих домочадцев, Вера Константиновна и Лидия Евсеевна не захотели "пообщаться" с младшим поколением — с Дашей и Настей. Уж очень тягостной казалась беседа о смерти бабушки с бойкими несмышленышами. Серафима, сама еще не вполне оправившись от шока, мужественно решила взять шефство над внучатыми племянницами.

С самого утра Сима в ярких красках рисовала себе, каких бед натворит в чистых детских душах известие о кончине бабули. Потом полдня напряженно думала: нельзя ли как-то помягче объяснить малышкам, куда уходят люди после смерти? Можно попытаться утешить их рассказом о райских кущах, где любящие внученьки вновь встретятся со своей доброй "бабенькой". Но едва только Серафима начала срывающимся голосом рассказывать о добром боженьке и Эдемском блаженстве Варвары Николаевны Изотовой, нахальные девчонки стали перебивать ее неуместными вопросами: "Баба Сима, а бабу Варю кирпичом стукнули, да? Она совсем-совсем мертвая? А нам дадут ее потрогать? Ее теперь в печку положат? В ту, которая на кухне?" Перепуганная Серафима побледнела и пулей выскочила из комнаты.

В коридоре она наткнулась на Даню. Увидев его, Сима приникла к сыновнему плечу и, захлебываясь не столько горем, сколько возмущением, поведала Даниле об ужасающем падении нравов в "та-аком нежном возрасте!" Данила хмыкнул, успокаивающе похлопал мамулю по плечу и сам отправился усмирять юных волчат, возжаждавших крови и зрелищ. Даша и Настя и в самом деле до непристойности недолго переживали бабкину смерть, а уж сегодня-то ждали от незнакомой, но волнующей ситуации новых и интересных ощущений.

Надо сознаться, Варвара сама была виновата в их бесчувственности: "выпрями спину", "как ты ешь?", "убери локти", "подтяни колготки", "что это у тебя на голове?" — таков был основной набор теплых слов, исходивших от "бабеньки". Настоящей бабушкой — ласковой и понимающей — была Сима. "Бандитеныши" знать не знали, что нехорошее безразличие к Варвариной смерти может так обидеть и напугать их любимую "бабулю Симулю". Когда та выскочила из детской, девчонки испугались. Любое наивное дитя знает, что лучший способ защиты — сицилианский: нападать первым. Даню встретили два хмурых взгляда исподлобья и два пухлых рта, надутых и крепко-накрепко сжатых в смертельной обиде.

— Ну-с, хулиганки, что вы такого ляпнули Симочке? — ехидно произнес он, закрывая дверь в комнату и разглядывая две упрямо наклоненных беленьких головки.

— Мы просто хотели потрогать бабу Варю! — четко произнесла Настя и беспомощно оглянулась на сестру в ожидании поддержки.

— А что, нельзя? — гневно вступила Дашка, бейсболистом врываясь на "поле битвы" — торс вперед, челюсть выпячена, реакция на высоте.

— А вы отличная команда, девчонки! — не удержавшись, хихикнул Данила, — Ладно, поговорим начистоту.

Данила, выходя из детской часа через два, чувствовал себя, как выжатая в чай канарейка: "Ох и нежелательное, мягко говоря, к бабкиной смерти отношение. Трупик потрогать — это круто! М-да-а… Ладно, допустим, обычный детский цинизм: они ведь не знают еще, что такое смерть". Объяснения с бандитенышами утомили его, но и рассмешили. Данила не был похож на свою славную маман — неженку и фантазерку, он отлично знал, что реальный ребенок не слишком похож на "чистую, невинную душу" из сентиментального романа. В природе не существует таких ангелоподобных созданий. А то они только тем бы и занимались, что плакали над заблуждениями старших, и каждая пролитая ими слезинка стоила бы дороже царствия небесного.

При всей снисходительности к выходкам малышни, Даня все же ощущал нехорошую тяжесть на душе. А может быть, юные нахалки тут были совершенно ни при чем. Возвращаясь мысленно к моменту и ко всей атмосфере вокруг теткиной смерти, Даня осознавал: в этом доме произошло что-то непоправимо дурное, помимо самого факта гибели Варвары Николаевны, хозяйки дома и матери семейства. Это "что-то" не позволит семейству вот так запросто вернуться назад, к налаженному быту и привычной системе ценностей. Непонятное "что-то" скверно повлияло и на него самого, достойного члена семьи Изотовых, пусть и не особенно преданного фамильным идеалам.

Тетка всю жизнь воспитывала в каждом из них ощущение тесных кровнородственных связей, сама непоколебимо веря, что эти связи надежней любых "благоприобретенных" уз любви и дружбы, что главный долг — семейный, главная опора — семья, главные заботы — о семье. Вавочкины рассуждения на подобные темы казались мудрыми и бесспорными, словно цитаты из Святого писания. И вот, вчера клан Изотовых мучили леденящие душу вопросы: кто бы это мог убить замечательную сестру, добрую мать и хорошую жену? Основы "духовной и родственной преемственности" рушились вторые сутки подряд, а останки поглощало болото взаимных подозрений. Пусть в гибели Варвары Изотовой ее близкие оказались неповинны, но широкая трещина уже змеится по всему храму семейной любви, от мощного фундамента к величественному куполу.