Чтение онлайн

Юноша с жадностью поглощал журнальное чтиво, особенно глянцевые издания, претендующие на то, что они приоткрывают завесу тайны, которой пытаются оградить себя от посторонних глаз обитатели шикарного бомонда, частью которого он мечтал со временем сделаться. Как-то раз в GQ ему попалась статья о мужских клубах в Англии, заставившая Эндрю крепко задуматься. И уже вскоре они на пару с Мэтью Рифатом попросили доктора Мауэра возглавить на правах председателя учрежденный ими Джентльменский клуб, под предлогом заседаний которого стали время от времени по понедельникам застилать школьными скатертями и сервировать серебром составленные в классе столы и втроем обсуждать актуальные проблемы изящных искусств и философии.

Другим эталоном для Эндрю служили Франция и Англия двадцатых-тридцатых годов XX века – в частности, и потому, что Эндрю считал межвоенную эпоху по обе стороны Ла-Манша «голубым раем». Любил невзначай обронить в разговоре что-нибудь по-французски, хотя ни французского, ни любого другого иностранного языка выучить не сподобился, что не мешало ему заявлять, что он свободно владеет несколькими [14] . Обожал музыкальную комедию «Виктор/Виктория» с Джули Эндрюс в роли певицы-травести, выдающей себя за певца в Париже 1930-х годов. «Пусик, я на взводе!» – бывало, приветствовал он Рейчел Рифат в школьных коридорах достоверно спародированной фразой из этого фильма. Ничуть не меньше фанател от оскароносного фильма «Огненные колесницы» – оды двум британцам – триумфаторам Олимпийских игр 1924 года в Париже. Ну и слов нет для описания всего того восторга, в который привел Эндрю телесериал «Возвращение в Брайтсхед» по мотивам одноименного романа Ивлина Во – ведь там настолько живо воскрешались картины цветущего Оксфорда двадцатых годов, что так и хотелось представить себя в образе Себастьяна Флайта – богатого, красивого, трогательного аристократа-католика. В подражание этому герою Эндрю повадился повсюду в стенах Епископской не расставаться с плюшевым мишкой, которому дал подобающее имя Бычок. А еще ему полюбилось, подражая страдающему нарушением дикции эстету Энтони Бланшу всё из той же книги, цитировать к месту и не к месту строки из «Бесплодной земли» Т. С. Элиота: «Я, всё п-претерпевший Тересий <…>. П-прикован я к этому л-ложу отныне – а ведь я восседал и п-под самыми стенами Фив, и во тьму п-преисподней спускался…» Вся личность Эндрю формировалась как pastiche [15] . Он жил чьей угодно жизнью, но только не своей собственной.

На первом году обучения Эндрю близко сошелся с яркими и много поездившими по миру одноклассниками-двойняшками Мэтью и Рейчел Рифат. Рейчел же Эндрю впервые признался, что он гей. «Поверить не могу. Сразил наповал», – написала она в своем дневнике. Хотя он и не был ее парнем, Рейчел сочла нужным сообщить Эндрю, что очень надеется на то, что он просто так глупо пошутил.

– Без шуток, – ответил он.

– И каково тебе целоваться с девушкой в таком случае? – поинтересовалась Рейчел.

– А вот таково же, наверное, как и тебе целоваться с девушкой. Мерзопакостное ощущение.

За исключением семьи, которую он старательно не подпускал к участию в стандартных для родителей школьных делах и мероприятиях, всем остальным Эндрю стал постепенно навязывать стойкое представление о себе как о голубом, и поведение его постепенно становилось все более неистовым и эпатажным. Преподавательский состав Епископской, отметим, не просто терпеливо сносил вызывающее поведение Эндрю, но и подчеркнуто настаивал на добродетельном проявлении в его адрес столь вразумляющих качеств, как благожелательность и терпимость, вежливость и корректность. Некоторые преподаватели позже признались, что Эндрю был первым откровенным гомосексуалом не только в их педагогической практике, но и просто встреченным в реальной жизни.

Эндрю быстро понял всю выигрышность исполнения роли «воспаленного педика» с точки зрения обретения всеобщей известности, в которой он столь отчаянно нуждался. Одноклассник Джонатан Майнер вспоминает: «Если народ его подкалывал насчет того, что он гей, у него всегда была наготове обратка. В конце-то концов, главное – привлечь к себе внимание, а остальное его мало тревожило». Одноклассники по отношению к нему разделились. Большинству он скорее нравился, и они вспоминают, какой он был изысканный, щедрый, душевный и заботливый; но некоторые твердо считали его поведение убогим и достойным разве что сожаления. «Не знаю, чего именно он этим добивался, но он явно получал желаемое, потому что становился всё хуже, всё шумнее, всё назойливее», – вспоминает один из последних. «Слышно его бывало с другого конца коридора, но с ним было весело – так же весело, знаете, как забавно бывает при виде крушения поезда или эпатажного забега по улице в голом виде, – вспоминает Мэтью Рифат. – Это нечто из ряда вон, это жесть, но глаз оторвать невозможно, ведь весело же».

В любом рейтинге своего класса Эндрю ни разу не выпадал из первой двадцатки. У доктора Мауэра получил отличную оценку по факультативному продвинутому курсу истории искусств благодаря небывалой легкости, с которой ему давалось запоминание всяческих фактографических деталей, касающихся любых отдельно взятых произведений живописи. По этике от доктора Мауэра он также получил «отлично», что доказывает, что хотя бы в теории он смог усвоить нравственные принципы. Вот только они вскоре потерпели в его душе сокрушительное поражение в неравной битве с численно превосходящими их силами врожденных и благоприобретенных слабостей.

«Эндрю отчаянно хотел бы обладать такого же рода умом, прозорливостью и рассудительностью, какие в полной мере были присущи доктору Мауэру, но он хотел получить их незамедлительно, – говорит Мэтью Рифат. – Он хотел наслаждаться искусством, культурой, знакомством с важными людьми. Но его тоска по всему этому далеко опережала возможности его ума и интуиции – и выплескивалась в напускную пафосность: глядите, вот он я! Смотрите, какой я неотразимый и яркий, как всем со мной весело, – так позовите же меня на свой ужин! С Эндрю было крайне интересно общаться, но не менее интересно было за ним и наблюдать – и, в общем, становилось ясно, что он все время лицедействует. Без этого грош ему цена. Ни здравомыслием, ни деловой хваткой он не обладал, а потому и не способен был добиваться желаемого».

В последние два года учебы в Епископской школе круг друзей Эндрю заметно расширился – он потянулся к более светской тусовке, в которой кое-кто имел и репутацию «нариков». Употребление наркотиков и алкоголя было делом обычным среди определенного контингента учащихся Епископской, и, как только Эндрю получил водительские права, он сразу же стал задерживаться в городе до глубокой ночи, нередко наведываясь в парк Бальбоа, общеизвестное место сбора гей-тусовки. Эндрю любил считать себя полноправным членом гламурной «испорченной молодежи», представители которой ярко представлены в лице вечно обдолбанных богатых деток в романе Брета Истона Эллиса «Ниже нуля». Ему нравился принцип «жить быстро, умереть молодым» [16] .

Вероятно, из-за крайне завышенных ожиданий родителей и собственного католического воспитания Эндрю так и не смог заставить себя признаться дома в том, о чем вне дома говорил откровенно: что он гей. Дабы дополнить свою репутацию человека безбашенного еще и реноме опасного отморозка, Эндрю стал регулярно прихватывать с собой в школу пистолет. Держал он его, правда, в машине, но некоторым одноклассникам показывал, иногда с пояснением, что пистолет ему выдал отец для самообороны.

Ближе к окончанию средней школы все в классе были поглощены подготовкой к поступлению в колледж. Эндрю же хранил гробовое молчание. На единых вступительных экзаменах он набрал 1190 баллов – неплохо, но недостаточно для получения стипендии на обучение в ведущих университетах. Между тем характеристика ему Епископской школой была выдана просто-таки блистательная: «Эндрю – настоящий интеллектуал с отменным чувством юмора и небезразличный к окружающим человек. Он прекрасно ладит со взрослыми, умеет блестяще рассуждать об истории и культуре, способен мыслить широко и глубоко. Будучи натурой независимой, изредка позволяет себе потакать своим прихотям, а по временам утрачивает интерес ко всем прочим предметам, кроме любимых. Обладающий всесторонней индивидуальностью, Эндрю привнесет оживление в жизнь кампуса любого колледжа! <…> Все мы стоя аплодируем его оригинальности, одержимости идеями и богатству воображения». Аплодисменты аплодисментами, вот только отец Эндрю к тому времени изрядно поиздержался, и любимый сын, вероятно, начал осознавать, что денег на его отправку в какой бы то ни было университет не предвидится, потому и стал уклоняться от разговоров о следующем шаге в жизни.

На протяжении всей учебы в старших классах Эндрю не стеснялся обсуждать образ жизни богачей и знаменитостей, в круг которых ему так хотелось бы выбиться и самому, вот только никакого конкретного плана, как это сделать, у него не было. Живя в окружении людей успешных и состоятельных, но страшно тоскуя при этом по вещам куда более утонченным, он пытался преподнести себя в качестве человека, и так вхожего в самые верхи. Но, поскольку трудиться он не желал, зато неистово стремился всё время блистать – вплоть до того, что по временам приходил в бешенство, если на него не обращали должного внимания, – то всё это по совокупности и привело к эскалации его гипертрофированно экстравагантного поведения.

«Именно ярость и придавала ему сил преодолевать неуверенность», – считает Мэтью Рифат. В начале их дружбы, еще совсем мальчишками, Эндрю и Мэтью имели обстоятельную беседу о своих жизненных целях. Эндрю четко сформулировал, что хочет навеки остаться в памяти людей: «Никакой конкретной цели, наподобие того что „хочу стать президентом США и этим запомниться людям“, – отнюдь. Скорее что-то типа „Людям я надолго запомнюсь, но не своими достижениями, а своим поведением и своей яркой личностью“. Для него было очень важно навсегда оставить след в сознании людей, и прежде всего тех, кто на него самого производил неизгладимое впечатление».