Чтение онлайн

– Если не ошибаюсь, на Раухенштейнгассе. Здесь за углом. Пойдемте, я вам покажу.

Джэсон готов был немедленно последовать за Мюллером, но Дебору занимало другое.

– Вы сказали, что Моцарт спас вам жизнь. Каким образом? – спросила она старого музыканта.

– Когда Сальери разбил мою драгоценную скрипку, я увяз в долгах, в придачу заболел, и совсем было отчаялся. Если бы не Моцарт, я бы наложил на себя руки.

Квартира на Раухенштейнгассе, где умер Моцарт, действительно находилась за углом. Они остановились перед трехэтажным домом, и Эрнест сказал:

– Моцарт жил на втором этаже.

– Вы когда-нибудь бывали здесь? – спросил Джэсон.

– Разумеется, бывал. В последний раз после премьеры «Волшебной флейты». Моцарт ликовал. Опера шла с большим успехом, и он надеялся поправить свои дела. Тогда еще он не думал, что эта квартира будет последней в его жизни.

– Когда же вы навестили его в последний раз?

– Примерно за месяц до смерти.

– Он был еще здоров?

– Он был утомлен чрезмерной работой, его мучили долги, но на здоровье он не жаловался. Он признался мне, что в этой квартире ему хорошо работается. – Указав на пять больших окон на втором этаже, Эрнест пояснил: – Ему нравились эти окна. Отсюда, говорил он, – ему все хорошо видно. Из кабинета, – это самое левое окно, – видна Химмельпфортгассе. Он любил общество и, бывало, сочинял в присутствии других, но в ту осень 1791 года он частенько оставался один. Когда я смотрю на Химмельпфортгассе и Раухенштейнгассе, говорил он, мне легче сочиняется.

Джэсон хотел было побеседовать с нынешними владельцами квартиры, но Эрнест его остановил:

– Они не знали Моцарта. Я как-то попытался заговорить с ними, но они захлопнули передо мной дверь. Для них это только лишнее беспокойство, что Моцарт умер в этой квартире. В Вене немало людей, которым до Моцарта нет дела.

Джэсон не верил своим ушам, такое небрежение граничило со святотатством. Он подумал о тех несметных людских толпах, которые прошли по Раухенштейнгассе, даже не бросив взгляда на этот дом, а ведь его следовало бы беречь как зеницу ока; фасад дома свидетельствовал о полном забвении: дерево подгнило, штукатурка пожелтела и растрескалась.

– Один человек, с которым я встречался, Христоф Фукс, говорил, что таверна Дейнера находилась поблизости от последней квартиры Моцарта, и что если найти дом, то рядом будет и таверна. Неужели мы упустим такой случай? – сказал Джэсон.

– Не сейчас! Мы потом поищем Дейнера. Я хочу показать вам вещи поважнее, – отозвался Эрнест. – Они подтвердят ваши подозрения.

И, подхватив Джэсона и Дебору под руки, Мюллер повлек их в другом направлении.

– Вот и собор св. Стефана, – провозгласил Эрнест, – тут над Моцартом отслужили заупокойную службу.

Они смотрели на собор со стороны величественной южной башни и, казалось, видели его впервые.

– От Раухенштейнгассе до собора всего несколько минут ходьбы. Я хотел, чтобы вы убедились в этом, – продолжал Эрнест. – Я хочу рассказать вам о похоронах. Это важно.

– К чему так торопиться? – сказала Дебора. – Не лучше ли отложить это до завтра?

– Завтра все может измениться. Разве вы не проводили бы гроб Моцарта до этого места? А вот жена Моцарта не проводила. Как и некоторые из друзей. Хотя заупокойная служба состоялась почти рядом с домом.

– Почему же так произошло?

– Ходили слухи, что многие побоялись пойти на его похороны, потому что он впал в немилость у Габсбургов.

– Если это так, то чем это было вызвано?

– Говорили разное. Одни считали, что знать рассердила «Свадьба Фигаро», другие, что виной тому масонство Моцарта. Кроме того, все знали, что он слишком открыто позволял себе критиковать Габсбургов. Да и история с «Волшебной флейтой» не прошла даром.

– Что за история?

– Нашлись люди, которые увидели в Царице Ночи императрицу Марию Терезию. А это нелестный портрет.

– Кто же пришел на похороны? – спросил Джэсон.

– Ван Свитен, Зюсмайер, Альбрехтсбергер и Сальери.

– Сальери? – изумился Джэсон.

– Да, Сальери. Мне об этом сказал Альбрехтсбергер. Его столь удивило появление Сальери, что он навсегда запомнил это. Всем была хорошо известна враждебность Сальери к Моцарту. Сальери своим присутствием на похоронах явно хотел подчеркнуть дружеское отношение к покойному и…

– Доказать свою невиновность, – дополнил Джэсон.

– А также, возможно, чтобы увериться в исчезновении улик.

– На что вы намекаете, господин Мюллер? – не удержалась Дебора.

– Нет тела, нет доказательств. Тот, кто решился на убийство, попытается избавиться и от тела. А тело Моцарта исчезло. Исчезло бесследно.

– Однако это еще не доказывает, что его убили, – настаивала Дебора.

– Тогда почему никого не было на кладбище, когда исчезло тело.

– На то есть, видимо, какая-то причина, – сказала Дебора.

– Люди всегда находят причину. Но не всегда находят объяснение.

– На какую же причину сослались провожающие? – спросил Джэсон.

– На непогоду. У городских ворот, говорили они, непогода заставила их повернуть обратно. Но мне удалось узнать, что в тот день не было никакой метели.

– Вы считаете, кто-то позаботился о том, чтобы на кладбище никого не оказалось?

– По-видимому так.

– Нужно поговорить с теми, кто присутствовал на службе в соборе, – решил Джэсон.

– Ван Свитена, Зюсмайера и Альбрехтсбергера уже нет в живых. Если бы только мы могли доказать, что именно Сальери устроил так, чтобы никто не провожал тело до кладбища, тогда подтвердилось бы и его признание на исповеди.

– Если таковое вообще существует, – вставила Дебора.

– Вам необходимо побывать на кладбище, – продолжал настаивать Эрнест. – Вы сами убедитесь, как легко до него добраться. У вас есть карета?

– Я отпустил кучера, – ответил Джэсон. – Не хотел, чтобы он знал, к кому мы идем.

– Весьма разумно. Ничего, мы найдем карету. Но сначала зайдем в собор.

Он провел их в северную часть собора, в часовню св. Креста, где состоялась заупокойная служба над телом Моцарта. Здесь не было ни души, и Джэсон представил себе, как мертвый Моцарт лежал тут почти в полном одиночестве и как потом от него быстро избавились. Однако свою скорбь никому не навяжешь, рассуждал Джэсон стоя перед распятием, украшавшим часовню, и ему чудилось, что на кресте не тело Христа, а тело Моцарта.