Чтение онлайн

— А как получилось, что ты вчера была со всеми вместе?

— Давным-давно я пообещала Андерсу быть вроде как хозяйкой на ужине, помочь приготовить. И кроме того, меня интересовал дом — с чисто историко-художественной точки зрения. Я рассчитывала написать исследование о его реставрации, показать в деталях, как восстанавливают здание начала XVIII века, задокументировать все происходящее. Ведь Андерс отличался невероятной тщательностью — каждая дверная ручка, каждая досочка должны быть на своих местах, все должно быть точно. Он даже раздобыл кованые вручную гвозди. Так что у меня интерес был и профессиональный, историко-художественный. Как ты знаешь, конкуренция у нас жесткая. А я пока еще настолько молода, что должна писать, создавать, — в академической среде нужно блеснуть, заявить о себе, чтобы продвигаться по службе.

— Хорошо, что у меня все это в прошлом, — сказал я, улыбнувшись ей. — Могу выразиться словами Оскара Уайльда: я молодой человек с блестящим будущим за спиной. С тем только исключением, разумеется, что я уже немолод и что мои перспективы никогда не были такими уж блестящими. Изучение истории искусств в Упсале привело меня сюда, в Гамластан. И теперь я осознаю, что это куда более спокойное и приятное существование, нежели беготня по академическим коридорам в попытках сделать карьеру.

Барбру рассмеялась.

— Если можно, налей мне еще вина, — сказала она. — И расскажи мне, на чем ты специализировался.

— Шведские романтики XIX века. Я даже написал на третьем году половину курсовой о Фалькранце, отце живописи шведских романтиков, как его называли.

— Знаю, он был одним из первых, кто оставил мастерскую и вышел на природу. И он подмешивал в краску асфальт, чтобы получить нужный, романтически приглушенный оттенок.

— Точно. Какие вещи ты знаешь! Только теперь проблема в том, что асфальт растрескивается и портит картины, их приходится восстанавливать. Но, если подводить черту под уравнением, получается следующее: Андерс и Элисабет любили друг друга, а Свен был в отчаянии из-за того, что она его может бросить?

— Можно и так сказать, — ответила она, теперь уже серьезно. — Своего рода любовный треугольник, если хочешь. Андерс влюблен в Элисабет, которая любит только себя, а несчастный Свен остался с разбитым сердцем, как написали бы в каком-нибудь романе.

— Звучит немного цинично. Но теперь я в общем понимаю, как все это было. Теперь остается только Гуннар, чтобы превратить треугольник в прямоугольник.

— Почему бы тогда не в квадрат? — Улыбка вернулась на ее лицо. — Но, кроме шуток, я его терпеть не могу. Я уже рассказывала, почему. И вообще не очень-то многим он нравится. Он из тех, кто одним кланяется, а других лягает; использует всех и вся. Приспособленец и карьерист.

— Портретик не из симпатичных.

— А с чего бы ему не быть таким? Змея — вот он кто.

— Гремучая или питон?

— Мамба. Самая ядовитая в мире. — И она рассмеялась.

— Ты так убежденно говоришь. Он что, приставал к тебе?

— Непосредственно — нет. Я слишком молода и ничтожна, чтобы у него был повод попытаться это сделать, но многим другим пришлось вкусить. Боюсь только, что теперь, когда Андерса не стало, Гуннару все будет позволительно. Если ничего не произойдет, он станет моим новым шефом. Но я уйду в таком случае. — Она с упрямством смотрела на меня сквозь неяркие язычки пламени стеариновых свечей.

— Интересно было узнать, как обстоят дела в государственных учреждениях, — сказал я и положил оставшуюся от моей отбивной косточку в тарелку Клео: вот будет ей сюрприз, когда проснется и отправится с проверкой в свой обычный обход на кухню. — Будучи налогоплательщиком, каждый вносит вклад в финансирование маневров. Прямо как в телесериале «Даллас».

— Прекрасное сравнение. Выпьем за него. Хотя в таком случае хорошо бы иметь бурбон со льдом.

А у нее есть чувство юмора, подумал я. Я люблю женщин, понимающих юмор. Ну, не в буквальном смысле, конечно, но для меня красивая женщина без чувства юмора — безжизненная кукла, кукла Барби без души.

— К слову о «Далласе», у Андерса в руках был большой козырной туз.

— Он разве играл в покер?

— Не совсем так, но вроде того. Дело в том, что у Андерса были доказательства того, что Гуннар блефовал, что он в большей или меньшей мере скопировал исследование об итальянском барокко и имел с ним в Упсале крупный успех. А когда совсем недавно Андерс читал лекции в Падуе, в местной библиотеке он случайно наткнулся на сам оригинал. Гуннар, конечно, рассчитывал, что риска нет — та диссертация была опубликована на итальянском совсем маленьким тиражом в конце XIX века и не распространялась за пределами университета. Автор ее умер от туберкулеза, никого из того поколения не осталось в живых, так что риск разоблачения был минимальным.

— Андерс собирался воспользоваться своим козырным тузом?

— Не знаю, но у Гуннара были все основания бояться, что такое может произойти.

— В таком случае Гуннар не будет одним из самых скорбящих на похоронах?

— Вот именно. Думаю, сегодня вечером он чувствует себя весьма довольным. Он да еще Свен Лундман.

Андерс фон Лаудерн с улыбкой смотрел на меня. У него было молодое, веселое лицо. Я поднял газету к глазам, чтобы получше рассмотреть его. На фотографии он был по меньшей мере лет на десять моложе. Года еще не оставили на его лице своей печати, вокруг глаз не успели появиться морщинки.

Заметка на странице семейной хроники коротко подводила итоги жизни Андерса фон Лаудерна: изучение истории искусств в Упсале и Италии; ассистент, затем доцент Упсальского университета, старший управляющий в Шведском музее. «Утонул в результате несчастного случая во время купания», — было сказано в заключение, как итог человеческой судьбы. Дело завершено, все красиво расставлено по своим местам, а папка аккуратно поставлена на полку. «Утонул в результате несчастного случая во время купания» — этим поставлена точка в жизни Андерса. Далее следовал некролог, несколько прощальных слов, подписанных Свеном Лундманом. Неброский некролог в память о хорошем друге и коллеге.

Свен Лундман был доволен, говорила Барбру Лунделиус. Во всяком случае, так она считала накануне вечером. Даже так: и Гуннар Нерман, и Свен Лундман были весьма довольны тем, что Андерс утонул. Однако, судя по написанному о нем Свеном Лундманом, это было не так. Профессор восхвалял и верность дружбы Андерса, и его чувство юмора, и работоспособность, и как он никогда не колебался оказать помощь другим, и как его ценили сотрудники, и какое огромное значение он имел для шведских исследований в области истории искусств. Потеря Андерса, «дорогого товарища и выдающегося деятеля культуры, которого нам посчастливилось встретить на жизненном пути, за что мы все испытываем к нему благодарность», будет невосполнимой как дома, так и за рубежом.

Впрочем, этого и следовало ожидать, того требовали обычаи. Об умерших — хорошо или ничего. Не так ли говаривали древние римляне? И когда директор одного из крупнейших музеев Швеции писал памятное слово, посвященное одному из своих самых близких сотрудников, он вряд ли мог выражаться иначе. Интересно, что написал бы Свен, дай ему возможность высказаться начистоту, без соблюдения правил приличия?

Я отложил газету на столик, стоявший на открытой террасе, где завтракал. Страницы семейной хроники всегда пленяли меня. На них с лютеранским пристрастием к порядку вся жизнь тщательно записывалась и учитывалась, как будто эти полосы редактировались в комиссии по социальным вопросам или в каком-нибудь министерстве. Единственное, чего еще не хватало, — так это персонального номера. Вечный цикл жизни, от рождения до смерти. Короткие заметки или вымученные стишки с хромающими рифмами типа «флаг поднимем выше крыш — народился наш малыш» сообщали о появлении на свет долгожданного ребенка. Весенними цветами распускались сообщения о помолвках, доводились до сведения и объявлялись обручения. С нечетких свадебных фотографий договаривающиеся стороны уверенно смотрели на читателя и в будущее. Статистическая истина, однако, утверждала, что каждый четвертый брак будет неудачным, но ведь как-то не задумываешься о статистике в тот момент, когда с органного балкона обрушивается марш Мендельсона. Кроме того, было похоже, что начался возврат к романтике — теперь почти все пары одеты в белые платья и фраки, судя по фотографиям. Службы проката переживают наверняка период расцвета. А вот снимки вступающих в брак попадаются гораздо реже. Затем следуют юбиляры с круглыми датами. Целые взводы пятидесяти-, шестидесяти- и других «летних» каждое утро маршировали под мой кофе, и я обычно развлекался поисками знакомых, порой находя людей, которых считал давно умершими. Старые преподаватели, бывшие коллеги моего отца — это было как привет из иных мест, иных времен. И наконец — окончательное подтверждение тому, что суета жизни пришла к успокоительному завершению.