Чтение онлайн

«Почему она от меня убегает?» — подумал я и осмотрелся. Она не знает, кто я и чего хочу. Я двинулся в сторону алтаря. В сумраке под сводом висели лампады с ярко-красными свечками, а на потолке сверкала и переливалась золотая мозаика. Сладковатый запах ладана окутывал меня, и подобно четырем маленьким маякам мерцали восковые свечи, зажженные в память усопших душ. От алтаря доносилось приглушенное пение.

Я пошел вперед по широкому, покрытому дорожкой проходу между мощных колонн и дошел до средней части, расходившейся в две стороны крестом, — греческое влияние. Остановившись, я посмотрел в сторону алтаря. Там короновали дожей, под ним лежат останки апостола Марка, а за ним — одно из самых дорогих украшений христианства — запрестольный образ, усыпанный тысячами сверкающих драгоценных камней.

Вдруг откуда-то справа послышался слабый звук открываемой и закрываемой двери. Я бросился бежать по потертому мраморному полу, на котором шаги столетий оставили свои следы. Там впереди, в самом конце прохода, имелась узкая дверь. Я отодвинул щеколду, открыл дверцу и очутился в маленьком зале со сводом, открывавшим дорогу на открытую площадь. Далеко впереди я увидел фигуру в черном, бежавшую к набережной, к лодкам у дворца дожей. Широкая ткань билась у нее за спиной как крылья черной птицы, которая хотела взлететь, но не могла. Я кинулся следом, и в тот момент, когда, задыхаясь, я добежал, длинная узкая гондола отчалила. Гондольер, стоявший на корме, направлял лодку по черной воде спокойными, умелыми движениями. Других свободных гондол не было, катера-такси пропали. Я стоял в нетерпении, наконец остановилась гондола, и какие-то американки с хохотом и криками неуклюже выбрались из нее.

— За той гондолой, — сказал я гондольеру по-английски.

Он улыбнулся и покачал головой:

— Nicht verstehen [3] . — И снова улыбнулся?

Я показал пальцем на убегавшую гондолу, которая едва виднелась на воде, а потом — на себя самого и крикнул: Pronto! Vitesse! [4]

Тогда он наконец понял и, снова улыбнувшись, направил свое судно. Ревнивый любовник, подумал он наверняка. Страсть, страдание. Не в первый раз гондолы преследовали друг друга на темных водах Венеции по такому поводу.

Я сидел, откинувшись на мягкую подушку, вдыхал запах воды и моря, слышал, как журчит вода под штевнем и веслом гребца. Нет другого такого транспорта, на котором будешь ближе к морю и поверхности воды; у меня возникло ощущение, сходное с тем, что я испытывал в детстве во время походов на байдарке по озеру Вибю. И я улыбнулся про себя и над самим собой. Вот сидит тихий и хорошо устроенный в жизни антиквар из Стокгольма и преследует в гондоле Весну Боттичелли на черных водах Венеции. Но тут я снова стал серьезным. Почему же она так испугалась? Испугалась настолько, что убежала.

Гондола, увозившая женщину из сна Андерса фон Лаудерна, казалась черной тенью, женщина, впрочем, оказалась не грезой, а живым человеком. Была ли она ключом к разгадке или не имела ничего общего со всей этой историей? Если бы я не увидел ее в метро вместе с Элисабет Лундман, никогда бы не подумал, что она существует в действительности. Андерс ведь отказался от своего рассказа о ночной поездке и идентификации «новой» картины Рубенса, заявив, что все сказанное было сочетанием спиртного, стимулирующих средств и перенапряжения. Сон, кошмар. Ничего более.

Мы догоняли преследуемую гондолу. Она теперь была различимее, вырисовываясь темным силуэтом в отблесках городских огней на воде. Изящным лебедем скользила моя гондола над водой, что журчала под штевнем, или, вернее было бы сказать, под шеей лебедя. Сверкающие серебром украшения на носу гондолы поднимались наподобие гордой головы птицы. С начала XVIII века гондолы красились в черный цвет, как противодействие роскоши и блеску украшений. Что-то вроде предписаний об излишествах Густава III.

За спиной я слышал дыхание гондольера, который длинным веслом двигал покачивавшуюся лодку вперед. Его тоже захватила погоня за уплывшей лодкой. Весло мощно вращалось в уключине, которая одновременно служила чем-то наподобие автомобильного ключа зажигания для гондолы. Если уключину снять, маневрировать длинной лодкой будет невозможно.

Преследуемая нами гондола свернула в канал за Дворцом дожей и проследовала под мостом Вздохов, который вел к Свинцовым палатам, знаменитой тюрьме, где среди прочих заключенных сидел Казанова. В какое-то мгновение мне показалось, что сейчас мы потеряем ее в толчее других гондол и такси, но вскоре я снова увидел ее.

Мы плыли мимо высоких каменных домов, где зеленые слизистые водоросли цеплялись за грубые края набережных, вылезая из воды. Длинные кнехты для швартовки и защиты бортов лодок торчали в воде вдоль парапетов — красные, синие, желтые и зеленые. Дорожные знаки с ограничением скорости и запретами на парковку казались в воде странно неуместными, но, естественно, были необходимы. Хотя предписаний насчет уборки снега им удалось избежать.

Неожиданно гондольер сказал что-то непонятное, но я ухватил смысл. Ее длинная черная гондола остановилась впереди у каменной лестницы, которая поднималась из воды и вела к красивому желтому дому с готическими окнами. Перед домом был садик, и зеленые ветки кустов и небольших деревьев нависали прямо над темной водой.

Мы замедлили ход и мягко подрулили к лестнице. Женщина успела уже выйти и скрылась в узких воротах.

Я щедро расплатился с гондольером, подмигнувшим мне из-под своей соломенной шляпы с длинной красной лентой и уважительно улыбавшимся в отношении моей амурной эскапады. Я улыбнулся в ответ и поднялся по узкой лестнице. Я нажал на тяжелую ручку, деревянные ворота, кованные черным железом, распахнулись, и я вошел в пустой холл с мозаичным полом. Внутри было безмолвно, глухая тишина стояла там, как будто в старом доме царило ожидание чего-то; было сыровато и влажно, несмотря на летний вечер. Впереди справа лестница вела на второй этаж. С сомнением я ступил на лестницу, стал медленно подниматься. Может, она выскочила на улицу через боковую дверь в холле или все же поднялась?

На следующей площадке через закрытую дверь слышались звуки фортепьяно. Я постучал, но никто не ответил. Осторожно нажал массивную латунную ручку и открыл дверь. За ней оказалась просторная комната с белыми стенами, высоким потолком и мраморным полом. XVI век, прикинул я и огляделся. Стены были увешаны картинами, позолоченные рамы с блестящими холстами теснились, как в галерее искусств. Я стоял слишком далеко, чтобы разобрать в деталях изображенное, но сумел все же осознать, что сравнение с картинной галереей было не совсем правильным. Более точным выражением был бы музей. Здесь висели картины, похожих на которые я никогда не видел в частных домах. Мебель была также высокого класса. Позолоченный мягкий гарнитур крепкого помпезного барокко стоял прямо под большой картиной с видом Венеции, которая вполне могла оказаться работой Тинторетто. С черного проигрывателя доносился печальный ноктюрн Шопена.

И тут я увидел ее. Она стояла у окна на другом конце комнаты, спиной ко мне. Дверь открылась так тихо, что она не заметила моего появления. Мягким движением она сняла с себя черный капюшон, бросила его на высокую спинку стула и обернулась. Пораженная и объятая ужасом, она смотрела на меня и не двигалась, как будто застыла во льду или была парализована. Овладев собой, она быстро открыла сумочку, лежавшую рядом с ней на столе, и направила на меня пистолет.

— Что вам надо? — коротко спросила она по-английски. — Почему вы меня преследуете? Я позвоню в полицию.

Не сводя с меня глаз, она пошла к телефону, стоявшему на низком сундуке эпохи ренессанса у торцевой стены.

— Не делайте этого. Я уйду, по прежде хочу задать лишь один вопрос.

В ее глазах появилось сомнение, но тянувшаяся к телефону рука опустилась.

— Вы знали Андерса фон Лаудерна?

Она посмотрела на меня внимательно. Затем пожала плечами.

— Кто он такой, и почему я должна его знать?

— Он видел вас во сне.

Выражение подозрительности снова появилось у нее на лице, и она подняла пистолет. Ясные глаза напряженно смотрели на меня, а длинные светлые волосы мягко ниспадали на ее плечи. Она стояла, высокая и стройная, как Весна, Весна Боттичелли. Единственное, чего не хватало, — цветов в ее волосах.