Чтение онлайн

Эмилио задумался, потом утвердительно кивнул.

— Был однажды швед. Но я не знаю, как его зовут. Длинный и тощий. Он не представился. Покупатели не имеют обыкновения заходить к нам в мастерскую и представляться тем, кто там работает.

— Я понимаю. Но ты уверен в том, что это был швед?

— Он опять кивнул.

— Хотя я и не помню так уж точно. Я видел его только мельком, когда они зашли в мастерскую посмотреть на рамы, которые мы тогда делали для картин.

— Рамы? Вы делали рамы?

— Иногда. И Анна иногда заказывала рамы. Те картины, которые она покупала и продавала, часто были без рам. Поэтому она просила нас изготовить новые. В соответствующем стиле, естественно. Ренессанс, барокко и так далее. Она очень следила за тем, чтобы картины имели правильное обрамление. Я имею в виду, что нельзя же в раму рококо вставить фламандского художника, разве не так? И как ты знаешь, мы — мастера делать хорошие копии. Только эксперты могут найти разницу, — и он гордо посмотрел на меня. — Кстати, Анна заказала одну раму всего с месяц назад.

— Ты не помнишь, что это за рама?

— Еще бы не помнить. Это гигантская рама в стиле барокко. Она еще не готова, слишком много работы. Ты знаешь ведь, как выглядят эти барочные рамы. Тяжелые, перегруженные и полные всяких завитушек. Эта — многометровой длины, к тому же с крылатыми херувимами в углах. И все должно быть позолочено. А кто теперь за все это заплатит, когда она убита?

Он ушел, а я остался в церкви. Теории мои пошатнулись. То, что казалось само собой разумеющимся, превратилось вдруг в карточный домик, тут же рухнувший под порывами шквалов, бушевавших вокруг Анны Сансовино. Мне нужно было с большим трудом заново возводить новую конструкцию на более солидном фундаменте, исходные элементы которой у меня были. У Андерса фон Лаудерна возникли проблемы, и ему нужны были деньги, чтобы начать новую жизнь в качестве директора музея и владельца Бакки, родового гнезда, в которое он всю жизнь мечтал вернуться. И он собирался обосноваться там не один. Планы на будущее он строил вместе с Элисабет. Но они рассыпались вместе с его гибелью в темных водах озера Вибю. Не из-за этого ли он был втянут в наркобизнес? Получал ли он процент с того, что поступало через мою лавку, или все было устроено иначе? И не потому ли он был убит, что знал слишком много? А картина? Какое место отвести ей во всей этой истории?

Под сводами церкви снова зазвучали звуки органа. Невидимые руки извлекали из него мелодию хорала Баха, в которой слышался то шум ветра, то гул штормового моря. Вздымались зеленовато-черные волны, белая пена уносилась порывами ветра, а на фоне пронзительного неба над бурным морем плыли на неподвижных крыльях огромные альбатросы.

Или же кокаин — всего лишь побочная игра во всем этом? Может, это чистая случайность, что для его транспортировки использовали мой магазин, а главным во всем этом была афера с картиной Рубенса? Она висела в Слагсте сотни лет, и все, кто бывал там, могли ее видеть. Но никто не знал ей цены, никто не понял, что это Рубенс. Или же кто-то из них понял это и только ждал удобного случая? Тут в ситуацию логично вписывается Анна Сансовино. Посредник, который за бешеные деньги поставляет старых мастеров беспринципным королям наркобизнеса.

После обеда перед отлетом я снова побывал у дворца на канале. На этот раз мне повезло больше. По крайней мере мне отворили дверь. Тот же неприветливый, мрачный тип, которого я встретил в прошлый раз и который утверждал, что не знает ее и что никакая Анна Сансовино здесь не живет. На этот раз он по крайней мере признал, что она жила в доме, но умерла, что я и без него мог прочесть в газетах. «Ужасно, — сказал он, и печально покачал головой. — Бандиты. И такое случилось в Венеции!»

— Как я уже сказал, синьора Сансовино и я договорились встретиться здесь. По поводу картин. У нее были картины, которые я хотел купить.

Он кивнул, несколько оттаяв, когда понял, что я честный человек, а не какой-нибудь журналист, вынюхивающий что-то в связи с ее гибелью.

— Вы не заметили чего-то необычного перед тем, как ее убили? Может, кто-то приходил к ней или она кого-то принимала?

— Я уже все рассказал полиции. — Прежняя подозрительность опять появилась в его лице, и он мрачно уставился на меня.

— Я понимаю, просто мне интересно.

— Тут все время сновали какие-то люди, — пробурчал он неодобрительно. — Самые разные типы. Я приметил лишь одного, он был иностранец. Длинный и тощий и едва объяснялся по-итальянски. Но она не хотела принимать его.

— Почему?

Он пожал плечами и развел руками.

— Откуда я могу знать, синьор? У меня свои дела, и меня не касается, что делают или не делают другие. Он сказал, что приехал издалека только для того, чтобы встретиться с нею, и что это очень важно. Мне было почти жалко его, когда она не захотела его принять. Хотя меня и не было здесь, когда это случилось. Если бы я был дома, они не посмели бы сюда сунуться.

— Скажите мне только одно перед тем, как я уйду. Почему, когда я приходил сюда в прошлый раз, вы сказали, что она тут не живет? И почему ее комнату сделали неузнаваемой, сменив всю мебель?

Он снова пожал плечами.

— Я получаю приказы и не спрашиваю. Так лучше. Но у меня больше нет времени. До свидания, — и он с грохотом захлопнул тяжелую дверь прямо перед моим носом.

«Три смерти», — подумал я, когда длинная черная гондола, мягко отчалив от каменных ступеней, увозила меня от дворца. Я смотрел на зеленые водоросли, мягким мохом покрывавшие камни набережной, на желтый апельсин, покачивавшийся на серо-зеленой поверхности канала, и думал о том, что у всех был один знаменатель. Андерс фон Лаудерн утонул во время купания. Леонардо Пичи упал в канал темным вечером после возлияний в каком-то ресторанчике, а Анна Сансовино оказалась дома, когда вдруг появился грабитель, нервный и испуганный грабитель, который в панике убивает ее. Так все это выглядело, так должно было выглядеть и так было зафиксировано в полицейских докладах и протоколах вскрытия. Но меня это не убеждало. Совершенно не убеждало.

В это время гондольер позади меня что-то сказал, но я не понял, лишь уловил в его голосе страх, переходящий в панику. Я поднял голову и увидел прямо перед нами большой темно-синий катер, полным ходом летевший на нас. Два белых пенных вала, стремительно разлетавшихся от штевня, и глухой гул мощных моторов, угрожающе нараставший в узком пространстве между фасадами выстроившихся вдоль канала домов.

«Он должен отвернуть, должен изменить курс, иначе врежется в нас», — успел я подумать.

Но большой катер не изменил курса и с треском врезался прямо в бок гондолы, которую отбросило к одному из берегов канала. Меня затянуло в холодную черную воду, и я почувствовал, как мощные винты прошли над самой моей головой. Я медленно поднялся к поверхности, сделал несколько сильных гребков руками и выглянул из воды. Чуть в стороне был мой гондольер. Соломенной шляпы с длинной лентой не было видно, а сам он вцепился в швартовый пал у берега. Он плакал и ругался и грозил кулаком быстро удалявшемуся катеру.

— Бандиты! Чертовы пьяницы! Я пожалуюсь в полицию! — кричал он.

«Бандиты — это точно», — подумал я, плывя к узким каменным ступеням у ближайшего дома. Но, конечно, не пьяницы. Меня предупредили, и я понял намек. Свое дело в Венеции я сделал. Без сомнения, какие-то люди сочли, что я проявил излишнюю активность. Я был для них опасен, сказала Анна по телефону. Они даже сменили мебель в ее квартире на тот случай, если бы я вздумал вернуться. А дворнику приказали отвечать, что она вообще никогда там не жила. Пожалуй, лучше всего сесть на ближайший самолет, не дожидаясь других случайностей с худшими последствиями. Насквозь мокрый и провожаемый удивленными взглядами туристов, я быстро пошел в отель. У меня не было ни времени, ни желания участвовать в полицейском разбирательстве. К тому же мне совсем не хотелось отвечать на вопросы о том, почему я навещал Анну Сансовино и ее дворец. Особенно, когда шло расследование ее убийства.